ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)
.
– А если человек никого не бил и не убивал, но стоял рядом и видел? Видел, как свои унижают, как делают зло, и промолчал. Потом говорит: ”Я же сам ничего не сделал”. А внутри все равно неспокойно. Можно ли согрешить одним молчанием, бездействием?
.
– Можно молчать по-разному. Иногда человек действительно не имел возможности вмешаться: он не знал всей правды, мог погубить других, мог только умножить зло своим необдуманным поступком. Бог не требует от каждого бросаться под нож, чтобы доказать чистоту совести. Мужество тоже нуждается в рассуждении, иначе оно легко становится безумием.
...Но бывает другое молчание. Ты увидел зло, понял, что это зло, и промолчал не потому, что ничего нельзя было сделать, а потому, что зло сделал свой. Страшно испортить отношения, страшно услышать: ”Ты что, против нас?”, не хочется потом объясняться, удобнее отвернуться. Тогда человек действительно не сделал зла рукой, но позволил злу пройти мимо своей совести.
...Зло редко приходит и сразу требует совершить что-то ужасное. Сначала оно просит совсем малого: не заметить, не спросить, засмеяться вместе со всеми, сделать вид, что ничего не видел. В Евангелии мимо избитого человека проходят те, кто его не бил, не грабил и не бросал на дороге. Они только решили, что это не их дело. Иногда грех действительно начинается с простого внутреннего решения: ”Меня это не касается”...
Но и здесь нельзя спрашивать себя: ”Почему я не спас весь мир?” Спроси проще: что действительно было в моей власти? Мог ли я не смеяться? Не участвовать? Не прикрывать? Мог ли потом сказать правду тому, кто обязан был ее знать, или хотя бы помочь тому, кого унизили? Совесть не требует невозможного, но и малое добро не считает ничтожным.
.
– А если сказать правду означает выступить против своего? – спросил Савватий. – Против человека, с которым делил последнюю воду, который, может быть, вытащил тебя из-под огня. Он сделал зло, а ты думаешь: ”Если заговорю, я предатель”. Что важнее – правда или верность своим?
.
– Если для верности человеку тебе понадобилось предать правду, значит, с самой верностью уже что-то произошло. Верность человеку и верность его греху – разные вещи. Мы часто смешиваем их, потому что так проще: если ты мой друг – прикрой; если брат – оправдай; если товарищ – молчи. Но любовь не обязана лгать, и иногда человек, скрывая чужое зло, спасает не друга, а только его поступок от правды...
Это не значит, что надо радостно выносить чужой грех наружу. Правдой тоже можно бить, мстить и наслаждаться чужим падением. Поэтому сначала надо спросить себя: я хочу, чтобы зло прекратилось, и человек пришел в себя, или хочу уничтожить его? Христос учит говорить с согрешившим братом, прежде всего как с братом, а не как с врагом. Но если от твоего молчания продолжают страдать другие, дружба уже не может служить оправданием, потому что не всякая тайна свята: бывает тайна, которая хранит человека, и бывает тайна, которая хранит зло.
.
– Есть еще страшнее, батюшка. Человек говорит: ”Я боюсь не того, что сделал. Я боюсь, что мне тогда понравилось”. Понравилось, что другой испугался, понравилась власть, хотелось унизить или отомстить. И теперь он думает: ”Так вот какой я на самом деле”. Что делать человеку, который вдруг увидел в себе то, чего сам от себя не ожидал?
.
Зосима ответил тихо:
– Это один из самых тяжелых даров совести – увидеть себя без придуманного портрета. До испытания мы многое знаем о себе заранее: ”Я никогда не предам”, ”я никогда не струшу”, ”я не способен на жестокость”. Потом приходит одна ночь, один страх, одна возможность – и человек вдруг замечает, что внутри него есть то, чего он не хотел знать. Иногда совесть страшится уже не поступка, а самого человека, когда в этом поступке человек по-новому увидел себя.
...Но увидеть в себе тьму – еще не значит стать ею навсегда. Петр был уверен, что останется со Христом до конца, а через несколько часов испугался простой служанки и трижды сказал, что не знает Учителя. Той ночью он, наверное, увидел себя совсем иначе. Но Христос после Воскресения не сказал ему: ”Теперь Я наконец понял, кто ты такой”. Он спросил: ”Любишь ли Меня?” Грех открыл Петру его слабость, но не стал последним именем его жизни...
Иногда человеку необходимо увидеть собственную немощь именно затем, чтобы он перестал поклоняться хорошему представлению о себе. Пока я уверен, что сам по себе хорош и надежен, Христос мне нужен преимущественно как помощник. Когда же я понял, что способен испугаться, солгать, предать, возненавидеть, тогда начинаю понимать, почему мне нужен Спаситель. Это знание не должно вести к ненависти к себе; оно должно привести к смирению.
...Если тебе нравилась чужая боль, не оправдывай это. Если нравилась власть над слабым – назови это своим именем. Но и не говори после этого: ”Значит, я навсегда такой”. Покаяние существует именно потому, что человек не сводится к своему худшему поступку и даже к тому темному движению сердца, которое однажды в себе обнаружил.
.
– А если все наоборот? Человек понимает: ”Я сделал страшное”, – но ничего не чувствует. Не плачет, не мучается, сам пугается собственной пустоты. Значит ли это, что совесть уже умерла?
.
– Не спеши судить сердце по слезам. После долгого ужаса человек иногда становится оглушенным, и душа не успевает почувствовать то, что ум уже понял. Бывает такая усталость, что даже плакать нечем. Требовать от человека чувства по расписанию столь же неправильно, как требовать от раны зажить к назначенному дню...
...Бывает и другое. Человек долго называл жестокость необходимостью, ложь – разумностью, унижение – силой, и сердце постепенно привыкло. Тогда совесть не исчезла, но человек сделал многое, чтобы не слышать ее. Поэтому вопрос должен быть не ”достаточно ли