Новый человек-невидимка - Джон Диксон Карр

– Ну смотрите! – внушительно произнес Генри Мерривейл. – Не так давно я вернулся в Лондон из Челтнема. В Челтнеме, пока я надиктовывал свою автобиографию, меня вовлекли в расследование дела об убийстве. Боже правый! Как меня в конце концов не разбил паралич – загадка! Клянусь, с расследованиями я завязал, хоть меня озолотите! В общем, я вернулся домой в надежде поваляться в постели и месячишко поразмышлять о том о сем… А в результате? Вы присылаете мне телеграмму.

Букинист, уткнувшись взглядом в пол, поерзал на стуле, но промолчал.

– По вашим словам, – продолжал Г. М., – у вас есть нечто настолько прекрасное, что я должен увидеть это лично. В связи с чем мне необходимо примчаться в вашу богом забытую деревню. Что ж, Рэйф, теперь вы просто обязаны меня не разочаровать.

Дэнверс кивнул, поднял свои водянистые глаза на Генри Мерривейла, а потом снова уперся взглядом в пол.

– По-моему, – заговорил он, – вас интересовал Жозеф Фуш, пройдоха, который был министром внутренних дел при Наполеоне. Насколько мне известно, в вашем кабинете в Военном министерстве даже висит большой портрет Фуша.

– Ну висит. И что?

Соединив кончики пальцев, Дэнверс перевел на них созерцательный взгляд.

– Вероятно, вы не знаете, – продолжил он, – что Фуш тайно написал мемуары? Он сделал это по приказу императора, и содержат они не подлежавшие огласке подробности о жизни наполеоновского двора с тысяча восемьсот четвертого по тысяча восемьсот двенадцатый год.

Г. М. вперил в книжника изумленный взгляд.

– Мать честная! – только и выдохнул он.

– Вот-вот. – Букиниста, казалось, того и гляди скрутит от смущения при одном лишь упоминании о своей редчайшей находке. – Было напечатано всего два экземпляра на тончайшем пергаменте: один – для императора, а второй – для самого Фуша. Известно, что экземпляр Фуша был уничтожен. А у меня тут, – он указал пальцем на один из шкафов, защищенных проволочной сеткой, – стоит единственный оставшийся экземпляр с примечаниями Наполеона, сделанными его собственной рукой. Посмо’трите?

– Куплю, – безапелляционно заявил Г. М., швырнув шляпу на стоявший позади столик. – Вы ведь никогда не любили торговаться, Рэйф, как и я. Какова цена?

– Книга не продается, – сказал Дэнверс.

Сэр Генри Мерривейл опустил глаза.

– Знаете, – вступил он после угрожающе долгой паузы, – а ведь правду говорят, что цель букинистов – ставить препоны книготорговле. – Тут он взорвался: – Зачем же тогда, гори все огнем, я приехал сюда?

– Вы не поняли, – мягко осадил его Дэнверс. – Я отдам вам книгу даром, если вы разоблачите того, кто пишет анонимки.

Снова воцарилась тишина.

– Анонимки?..

– Все они подписаны Вдовой – так мы окрестили груду черных камней у нас на лугу. Сельчане из-за этих анонимок уже на грани безумия. По-моему, именно из-за них уважаемая, хоть и весьма невротическая особа утопилась всего в полумиле отсюда. Письма вроде как, – Дэнверс сделал особое ударение на «вроде как», – перестали приходить. Но они возобновятся – тут к гадалке не ходи. И последствия их будут еще ужаснее. Позвольте посвятить вас в подробности.

Используя явно незаурядные дедуктивные способности, букинист в общих чертах описал то, что нам уже известно. Его мягкий, хрипловатый голос звучал монотонно. Он расположился под единственным источником света в затемненном помещении, опустив внушительный подбородок на сложенные пирамидкой пальцы.

Во время его повествования Генри Мерривейл не двигался, он сидел со скрещенными на груди руками и совершенно изменившимся выражением крупного лица – морщины на нем разгладились, оно стало суровым и непроницаемым. Маленькие глазки сфокусировались на Дэнверсе. Теперь стоук-друидская молодая поросль вряд ли признала бы в нем того Мерривейла, с которым недавно обсуждала шансы собак обогнать его чемодан.

– Генри, – неожиданно заключил Дэнверс, – бога ради, возьмите дело в свои руки, чтобы еще кто-нибудь не отправился к праотцам!

Г. М. не шелохнулся.

– Скажите, Рэйф, – молвил он, – а вы такие анонимки получали?

– Да. Две штуки.

– И в чем вас обвинили?

– Среди прочего в торговле порнографическими изданиями и в том, что я посредством их соблазнил одну деревенскую девицу. И то и другое – ложь. Но видите ли, – улыбнулся умудренный опытом букинист, – меня это не слишком задело. Хотя автор анонимок явно полагал, что эти письма погрузят меня в смятение. – Он кивнул в сторону стоявших ближе к входу стеллажей. – У меня есть кое-какая литература, посвященная преступлениям и криминологии. Но… книг об анонимщиках у меня нет.

– О Рэйф! Таких пособий не счесть. Да и практических материалов хватает… Так где эти письма, что вы получили?

Развернувшись к столу и выдвинув один ящик, Дэнверс извлек оттуда сложенный пополам лист писчей бумаги:

– Мне хочется, чтобы вы обратили особое внимание именно на это письмо. Погодите! Не протягивайте руку.

– В чем дело?

– Надо признать, что мои познания о подобного рода вещах в основном проистекают из… как бы сказать… популярной прессы. Но когда вы прочтете это послание, могу ли я задать вам два вопроса, прежде чем вы поделитесь своими соображениями?

Г. М. кивнул. Ральф Дэнверс передал ему письмо. Пока Г. М. его читал, на его лице, которое могло вселить в стороннего наблюдателя едва ли не ужас, не дрогнул ни один мускул. Сложив письмо, он отдал его книжнику.

– Полагаю, не ошибусь, – продолжил Дэнверс, – что в большинстве своем анонимки пишут полуграмотные люди. Но бывает ли так, что за их сочинение берутся и образованные люди, которые намеренно делают грамматические и орфографические ошибки, чтобы продемонстрировать безграмотность и скрыть свою личность?

– Вы правы, Рэйф. Это непреложная истина.

– Прекрасно! Тогда возьмите это письмо, а также второе, что получил я, и еще одно, которое мне показал знакомый. Грамматика, правописание, пунктуация – комар носа не подточит. Не обошлось и без скабрезностей, автор пользуется ими умело, дабы создать эффект неожиданности, столь же злонамеренной, как и сами письма. Верно?

Г. М. в задумчивости сдвинул брови.

– Послание и правда гнусное, сынок, – согласился он и снова погрузился в задумчивость. – Говорить скабрезности я и сам умею, – заявил он с достоинством, – как и большинство людей. Но тут речь не о банальной пошлости. Это…

– И что же это?

Лицо Г. М. вновь стало походить на деревянную маску.

– Лучше скажите вы, Рэйф.

– Письма написаны высокообразованным – или, по крайней мере, хорошо образованным – человеком, – сказал Дэнверс. – Поэтому, на мой взгляд, мы можем исключить девяносто девять процентов подозреваемых. Заурядный сельчанин, фермер или его работник, имеет те же шансы написать подобное послание, что и сочинить поэму, сравнимую с «Авессаломом и Ахитофелом»[50]. А это сужает список…

– Продолжайте, сынок: кто же в списке подозреваемых?

Букинист колебался. Явно ему претило то, что он обязан сказать.

– Во-первых, – начал он, – в этом списке я сам. – Бледно-голубые глаза сверкнули поверх пенсне. – Хорошо, допустим, что я невиновен. Далее в нашем списке мисс Марион Тайлер, миссис Стелла Лэйси,