Лето в Российской империи - Женя Гравис

– Если все-таки решу – всенепременно, – усмехнулся в ответ Антон Павлович. – Ну что же, доброго пути, Владимир Николаевич. Может, еще увидимся.

– Буду очень рад, – кивнул Корсаков.

Они с Чеховым пожали друг другу руки, и Владимир медленно направился пешком в усадьбу Хранилова, собирать вещи. За крепостным валом зазвенели колокола Саввинского монастыря, зазывая православный люд на вечернюю службу.

От автора

Драгоценный читатель!

Если ты подписан на мой блог или мы с тобой общались на одной из встреч, то, вполне возможно, ты знаешь о моем трепетном почтении к Антону Павловичу Чехову. А еще – об идее фикс поместить Корсакова в июльский Звенигород образца 1884 года, когда будущий великий писатель две недели заведовал городской больницей и был вынужден, по словам его брата, «исполнять поручения местной администрации, ездить на вскрытия и быть экспертом в суде». Ну, нельзя было пройти мимо такого факта, просто нельзя!

Я старался быть максимально тактичен, поэтому описание Антона Павловича было взято из воспоминаний знакомых с ним людей (в частности, о его внешности в этот период мы знаем из письма как раз звенигородского врача П. Г. Розанова), а говорит он в некоторые моменты прямыми цитатами из собственных писем того периода. Также по рассказу разбросаны как явные аллюзии на чеховские рассказы, так и просто отсылки к образам из его произведений, как известных, так и не очень. Каких конкретно? Не скажу, чтобы интереснее было искать пасхалки (честное слово, многие из них весьма просты и лежат на самом виду). Отмечу только, что здесь уже хронологию не соблюдал, а потому образы можно найти из более поздних повестей и рассказов.

Также я старался как можно достовернее обойтись с известными нам фактами о пребывании Чехова в Звенигороде. Дом с уездными учреждениями, взятый из жизни, он описал в рассказе «В суде». Согласно воспоминаниям его брата, в Звенигородской больнице действительно служил нервный молодой аптекарь со звучной фамилией Неаполитанский. Дом, куда определили Антона Павловича, я постарался описать на основе чеховских писем. А вот с погодой в описываемый период я, прошу прощения, поигрался. В письме от 14 июля Антон Павлович жаловался на «небо, льющее уже 3-й день нехороший, безостановочный дождь», что говорит о довольно холодном лете. Но я предпочел описать жару и ограничился однодневной грозой. Надеюсь, ты меня извинишь за подобный грех против истины.

Центральный конфликт, а также воззрения его участников на землю и крестьянство не выдуманы. Они очень ярко были подсвечены, например, в выходившем с 1902 по 1917 год цикле эссе «Письма к ближним» великолепного дореволюционного журналиста (и, по-видимому, не слишком хорошего человека) Михаила Осиповича Меньшикова – если интересно, то советую поискать и его статьи, и его биографию, все-таки безумно интересная и неоднозначная личность, да еще и с трагичной судьбой. Пару лет назад была предпринята попытка переиздания его трудов, однако, похоже, закончилась она на 1905 году, что весьма и весьма обидно.

Средство, которым пользовался злодей (имени писать не буду, чтобы случайно не испортить разгадку), отчасти выдумано. По первоначальному плану оно должно было быть реальным, но, как известно, теперь не стоит упоминать в книгах определенные растения и химикаты, дабы эти книги не закатали в целлофан со страшным грифом «18+». Поэтому культ Кали в Индии действительно существовал, жертвы ему действительно приносились (и для этого мне даже пришлось найти способ отправить одного из героев в Калькутту, что в описываемые времена было невероятно сложно), а вот средство имеет ряд абсолютно недостоверных свойств. Но нет худа без добра – так оно удобнее служило сюжету.

А сам рассказ получился, пожалуй, наименее динамичным из всего цикла о Корсакове, зато я постарался сделать его самым атмосферно-летним и наиболее «классическим» в отношении как русской литературы, так и детективного жанра. Надеюсь, это удалось. Засим позволь откланяться до новых встреч в рассказах и номерных частях «Корсакова» и «Фалька».

– Я хочу признаться в… убийстве.

На последнем слове голос у женщины слегка дрогнул, но все же она завершила фразу уверенно и подняла взгляд на сидевшего напротив начальника убойного отдела Дмитрия Самарина.

«Хорошее начало», – подумал тот, рассматривая посетительницу, которая пришла в полицию рано утром и терпеливо ожидала внизу, пока на службу подтянутся сотрудники. Проводив ее наверх и усадив напротив, Самарин ожидал услышать все что угодно, но только не чистосердечное признание.

Женщине было около сорока. Пожалуй, ее можно было назвать миловидной, но внешняя привлекательность будто была тронута внезапным увяданием. Черные волосы убраны в простой пучок, лицо бледное, скорбный залом между бровями, глаза темные, выразительные, но взгляд потухший.

И еще этот наряд… Июль в Москве выдался на редкость знойным, и Дмитрий позволил себе некоторую небрежность во внешнем виде: даже в легком льняном пиджаке было слишком жарко, и в кабинете Самарин его снимал, оставаясь в рубашке и жилете.

На посетительнице же было глухое черное платье с высоким воротом и длинными рукавами, застегнутое под горло. Наряд такого фасона, который бы при всем желании не дал простора воображению. Ни лент, ни кружев – ничего, чем любят украшать себя женщины На самой гостье – ни серег, ни кулона, лишь тусклое обручальное кольцо на правой руке.

«Вдова», – решил Самарин. И тут же некстати подумал, что она заранее надела траур по тому, кого предположительно умертвила. Озвучивать эту шутку он, разумеется, не стал, а вместо этого задал очевидный вопрос:

– И кого же вы убили?

– Домовладельца – Георгия Павловича Липкина. Дом номер три в Рыбниковом переулке, на Сретенке.

– Когда это произошло?

– Сегодня… ночью. – Женщина снова запнулась, как будто была не до конца уверена в том, что говорит. – Я… возможно, неточно выразилась…

– Минуту, – прервал ее Дмитрий, быстро записал в блокноте имя и адрес, вырвал лист и крикнул в сторону общего кабинета: – Лев!

Лев Вишневский явился сразу же – одетый в такой же глухой и черный, как платье посетительницы, костюм, но, кажется, тоже не испытывающий от этого никакого неудобства.

– Проверь, будь добр. – Самарин протянул подчиненному вырванный лист. – Это срочно. И принеси, пожалуйста, успокоительного чаю. Холодного.

Вишневский молча кивнул и удалился, а Дмитрий снова перевел взгляд на посетительницу. Держалась она неплохо, если не считать последней заминки. И, судя по всему, не собиралась рыдать и устраивать истерик. Но мало ли… Чай Вишневского всегда действовал безотказно.

– Так, – продолжил Самарин