Красный галстук, черный лес - Валерий Георгиевич Шарапов

— Ирина Ковалык, — представилась она. — Вы по поводу мальчиков?

Валя вошла в кабинет. Обычная обстановка: кушетка, шкаф с медикаментами, письменный стол. На стене — плакаты о гигиене и профилактике.

— Никто из пропавших детей накануне к вам не обращался?

Ирина покачала головой.

— Нет. Давно их не видела. Здоровые мальчики, крепкие.

Валя встала, прошлась по кабинету. У бачка с отработанным материалом остановилась. Заглянула внутрь. На дне лежали использованные бинты, вата, пустой пузырек из-под йода. И что-то еще… Трудно было разглядеть. Валя присела на корточки. Ну да, обычный бинт, только выпачканный в песке.

— Вы недавно кого-то обрабатывали?

Ирина обернулась, тоже заглянула в бачок.

— Ах, это. Да, вчера один мальчик упал, ободрал коленку. Я промыла, забинтовала. Ерунда.

Она взялась за крышку, с грохотом закрыла ее. Валя успела посмотреть на руки врача. На безымянном пальце едва заметный след от зеленки, который та старалась скрыть, сунув руки в карманы халата.

— Много работы?

— Обычно. Лето, дети активные. То ушиб, то порез, то занозу достать. Такое у них воспитание — на каждое дерево обязательно надо взобраться, через каждый забор обязательно перелезть, а на асфальте обязательно потолкать друг друга. А вообще, болеют мало, тьфу-тьфу-тьфу.

Валя смотрела на врача и вдруг почувствовала, как нахлынуло все то же чувство. Тот же запах карболки, те же белые халаты, та же настороженная приветливость в глазах. И та же взрослая привычка прикрывать неприглядное словом «воспитание».

В том подмосковном лагере медсестра тоже так говорила: «Их просто неправильно воспитали. Будем приучать к нашим порядкам». А мальчик-волчонок стоял перед взрослыми и смотрел на них ненавидящими глазами.

Стыд и жалость жили в ней вместе. Стыд за то, что не смогла понять его тогда. А жалость оттого, что он никак не мог избавиться от страха за какую-то свою тайну.

— Скажите, — спросила Валя, — а участковый Тодеренчук к вам часто заходит?

Ирина замялась.

— Заходит. По своим делам.

— По каким?

— Ну… проверяет. Медикаменты, документы. У нас строгий учет спирта… Имеется в виду медицинского, чистого.

— То есть у вас еще есть технический? — уточнила Валя.

— Ну что вы! — ответила врач с удивлением и даже с легким возмущением, мол, как можно сравнивать святое, возвышенное с порочным, низменным. — Технический у нас хранится вместе с красками и растворителями на складе средств пропаганды. И ключи только у директора.

— Правильно, — согласилась Валя. — Технический спирт — штука опасная.

Помолчала. Потом добавила, будто вспомнив:

— А можно посмотреть журнал приема?

Врач замерла на секунду.

— Журнал? Зачем?

— Просто интересно. Вы говорили, мальчик приходил, коленку ободрал. Хочу посмотреть запись.

Врач открыла журнал, пролистала страницы небрежно, даже не пытаясь найти нужную запись, потому что ее не было.

— Вспомнила… Нет такой записи. Пустяк же был. Промыла, забинтовала, все. О чем тут писать?

— Пустяк, — повторила Валя. — Понятно.

Закрыла журнал. Встала.

— Спасибо. Если что вспомните — скажите.

Вышла из санчасти. Врач осталась стоять у стола, руки на журнале.

Валя шла по дорожке к домику и думала: бинты с песком, зеленка на пальцах, нет записи в журнале.

Пустяк.

Туманский шел по центральной аллее лагеря, когда увидел Тодеренчука. Участковый спешил навстречу, и что-то в его силуэте было странное. Китель топорщился, брюки тоже, будто он набил карманы камнями.

— Что с тобой, дружище?! — воскликнул Туманский, остановившись. — На склад идешь или со склада? Признавайся!

Тодеренчук усмехнулся, похлопал себя по карманам.

— Пачки сигарет. Конфисковал у пионеров. Вечером торжественно будем сжигать на костре.

— Много курят?

— Да полные карманы набил. Малолетки, а уже дымят как паровозы.

Тодеренчук вытер лоб платком. Жара стояла густая, воздух был плотный, как перед грозой.

— Максим Николаевич, есть предложение, — сказал участковый, бесцеремонно вытягивая сигарету из конфискованной пачки и закуривая. — А можете выступить перед пионерами у костра? Про вред курения, про здоровье. Вы ж из Москвы, авторитет.

Туманский отрицательно покрутил головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сам дымлю как паровоз.

Тодеренчук пожал плечами.

— Ну и что? Дети ж не знают. А если даже знают, то никакой разницы. Не дело детей давать нам оценку.

Туманский прищурился.

— То есть лицемерить детям — это нормально?

— Какое лицемерие? — Тодеренчук поморщился. — Воспитание это. Им говоришь одно, а сам делаешь другое, и это нормально. Главное, чтоб они слушались, чтобы вникали в слова. А чем мы в свободное время занимаемся — их не касается.

— Они меня сто раз видели с сигаретой.

— Скажете: взрослым можно, детям нельзя. И все, точка.

Туманский скривил губы.

— Удобная философия. Взрослый всегда прав, даже когда не прав.

Тодеренчук хмыкнул.

— А как же еще? У нас пионерский лагерь! Дети должны молчать и слушать, что им говорят взрослые. Или вы предлагаете перед ними прятать сигареты? Ага, конечно! Сопляки они еще, чтоб нам оценку давать.

— Думаю, что тебе оценку они уже точно дали.

— Да и пусть. Главное, чтоб боялись! — Тодеренчук щедро затянулся, выпустил кверху струю дыма. — Дети — они как щенки. Добром их не возьмешь. Только страхом и наказанием. Иначе на шею сядут.

Он закинул окурок в кусты, стряхнул с галстука пепел.

— У тебя, наверное, дети послушные, — предположил Максим.

— Нет у меня детей, — буркнул Тодеренчук. — И слава богу.

Воздух стал еще гуще. Небо потемнело, тучи наползали с запада, тяжелые, черные. Где-то вдалеке глухо громыхнуло.

— Гроза будет, — сказал Тодеренчук, глядя на небо. — Давно не было… Ладно, пойду я.

Туманский посмотрел на тучи. Первые капли упали на пыльную дорожку, тяжелые, редкие. Он медленно пошел к своему домику, где его ждала Валя, вернувшаяся из санчасти. Из головы не выходили слова Тодеренчука: «Взрослый всегда прав», «Только страхом и наказанием».

И о том, что в этом лагере трое детей пропали. Может, именно потому, что боялись взрослых больше, чем темноты.

* * *

Илья Воронов шел к четвертому отряду, когда вдруг услышал детские стоны и плач. Свернул к игровой площадке и в изумлении остановился.

Двое мальчиков, второклассники, лет семи-восьми, стояли у стены дома с разведенными в стороны руками. Лица красные, искаженные гримасами. Их руки дрожали от напряжения. Рядом с каждым стоял «надзиратель» — мальчик того же возраста, с тонким прутиком в руке. Как только чья-то рука начинала опускаться, прутик свистел в воздухе и оставлял красную полоску на коже.

— Выше! — командовал один из надзирателей. — Строго в стороны! Не опускать!

Илья подошел ближе. Один из наказанных плакал, слезы текли по его щекам,