Полное собрание рассказов - Майкл Коннелли

Серван надолго сжал губы, а затем покачал головой.

— Я не понимаю.

— Конечно, понимаете, мистер Серван. Где отмычки?

Серван только уставился на него.

— Ладно, — сказал Босх, — попробуем так. Расскажите мне, как вы подключили эту витрину.

Серван склонил голову.

— У меня есть адвокат, — сказал он. — Пожалуйста, у меня есть адвокат.

Босх остановился перед домом престарелых "Великолепный век" и вышел из машины с саксофоном и подставкой. Из открытого окна доносилась рождественская музыка. Элвис Пресли пел "Голубое Рождество".

Он подумал о том, что Николай Серван проведет канун и день Рождества в тюрьме Паркер-Сентра. Возможно, это будет единственное тюремное заключение, которое он когда-либо увидит.

Окружная прокуратура только после праздника решит, предъявить ему обвинение или отпустить на свободу. Босх знал, что, скорее всего, это будет последнее. Ведение дела против ломбарда было сопряжено с трудностями. Серван перестал говорить и вызвал адвоката. Послеобеденные обыски в его доме, машине, ломбарде и мусорных контейнерах в переулке не дали ни отмычек Монти Келмана, ни способа, с помощью которого витрина была подстроена для доставки смертельного заряда. Даже причину смерти было бы трудно доказать в суде. Сердце Келмана перестало биться. Всплеск электричества, скорее всего, вызвал фибрилляцию желудочков, но в суде адвокат защиты мог легко и, скорее всего, успешно доказать, что следы ожогов на руках и ногах жертвы неубедительны и, возможно, даже не имеют отношения к причине смерти.

И все эти препятствия были незначительными по сравнению с главной трудностью — жертва была вором, убитым во время совершения преступления. Он неоднократно совершал преступления против подсудимого. Будет ли присяжных волновать, что Николай Серван устроил для него смертельную ловушку? Скорее всего, нет, сказал прокурор Босху и Эдгару.

Босх планировал вернуться в ломбард на следующее утро. В его личном журнале все считались или никто не считался. В том числе и грабители. Он будет искать, пока не найдет отмычки или проволоку, с помощью которой Серван убил Монти Келмана.

Подойдя к парадным дверям дома престарелых, он заметил, что в нем нет ничего особенно великолепного. Он выглядел как последняя остановка для пенсионеров и людей, которые не планировали жить так долго, как жили. Например, Квентин МакКинзи. Немногие джазмены и наркоманы проходили этот путь. Возможно, он и не думал, что зайдет так далеко. Согласно информации, которую Босх получил из компьютера, ему было семьдесят два года.

Босх вошел и подошел к стойке регистрации. Здесь пахло, как в большинстве низкопробных домов престарелых, в которых ему доводилось бывать. Мочой и разложением, концом надежд и мечтаний. Он спросил дорогу к комнате Квентина МакКинзи. Женщина за стойкой подозрительно посмотрела на саксофон под мышкой Босха.

— У вас назначена встреча? — спросила она. — Вечерние визиты только по предварительной записи.

— Это для того, чтобы у вас было время навести порядок перед тем, как дети придут навестить старого доброго папу?

— Прошу прощения?

— Мне не нужна встреча. Где мистер МакКинзи?

Он держал свой значок в футе от ее лица. Она долго смотрела на него — дольше, чем требовалось, чтобы прочитать, — а потом прочистила горло.

— Он в 107-ой. Внизу по коридору с левой стороны. Наверное, он спит.

Босх кивнул в знак благодарности и направился по коридору.

Дверь в 107-ю палату была приоткрыта. В комнате горел свет, и Босх слышал доносящиеся изнутри звуки телевизора. Он тихонько постучал, но ответа не получил. Он медленно толкнул дверь и просунул голову внутрь. Он увидел пожилого мужчину, сидящего в кресле рядом с кроватью. Телевизор, установленный высоко на противоположной стене, негромко гудел. Глаза старика были закрыты. Он был исхудалым и истощенным, его тело занимало лишь половину кресла. Его черная кожа казалась серой и мучнистой. Несмотря на худое лицо и рыхлую кожу, собравшуюся под подбородком, Босх узнал его. Это был Шугар Рэй МакКей.

Он шагнул в комнату и тихо обошел кровать. Мужчина не шелохнулся. Босх замер на мгновение, размышляя, что ему делать. Он решил не будить мужчину. Он поставил подставку для инструментов на пол в углу. В нее он поставил саксофон. Он выпрямился, еще раз взглянул на спящего джазмена и кивнул ему в знак какого-то незаметного признания. Направившись к выходу из комнаты, он поднял руку и выключил телевизор.

У двери его остановил хриплый голос.

— Эй!

Босх повернулся. Шугар Рэй не спал и смотрел на него ревматическими глазами.

— Ты выключил мой ящик.

— Извините, я думал, вы спите.

Он вернулся в комнату и потянулся, чтобы снова включить телевизор.

— Кто ты такой, парень? Ты здесь не работаешь.

Босх повернулся к нему лицом.

— Меня зовут Гарри. Гарри Босх. Я пришел…

Шугар Рэй заметил саксофон, стоявший в углу комнаты.

— Это мой топор[3].

Босх поднял саксофон и протянул ему.

— Я нашел его. Я увидел на нем ваше имя и хотел вернуть его вам.

Мужчина держал инструмент так, словно тот был так же дорог, как новорожденный ребенок. Он медленно повертел его в руках, изучая на предмет изъянов, а может, просто хотел посмотреть на него так, как смотрел бы на давно ушедшего любимого человека. Босх почувствовал, как в груди защемило, когда джазмен поднес инструмент ко рту, облизал мундштук, а затем зажал его между зубами. Его грудь поднялась, когда он сделал вдох.

Но когда его пальцы заработали, и он выдохнул рифф, ветер вырвался из слабого уплотнения, созданного его губами вокруг мундштука. Шугар Рэй закрыл глаза и попробовал еще раз. Из инструмента раздался тот же звук. Он был слишком стар и слаб. Его легкие отказали. Он больше не мог играть.

— Все