Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов
— В смысле — что с ними стало? Понятия не имею, — отмахнулся Лёнчик. — Давно никого не видел. Я как женился, знаешь… не до этого…
Комната была малюсенькая, и взрослый матрас Фефы доходил почти до противоположной стены.
— А я всё время вспоминаю твой последний матч, — чуть выждав, сказал Лёнчик. — Ты классно рубился!
И оставив матрас, он, сопя и нагибаясь в разные стороны, стал боксировать с плюшевым медведем, отослав его одним из ударов в угол комнаты.
— Ты же у нас был светило, блин! — почти выкрикнул он. — Фефа — фаворит! На тебя ходили полюбоваться…
Фефа, сморщившись, отстранённо смотрел на него.
Обмениваться воспоминаниями «светило» и толстячок продолжили за столом, поедая щедро нарезанную докторскую колбасу и размороженную лазанью, которую они вспрыснули бутылкой портвешка. Более крепких напитков в доме не водилось. К десерту в виде бананов набор воспоминаний почти иссяк. Царящая в доме атмосфера безропотной покорности судьбе давила Фефе на нервы. Люся сидела рядом и, опустив глаза, молча дымила ментоловой сигаретой. Ради «торжественного» ужина она натянула на себя синюю кофту с позолоченной брошкой и в самом конце застолья, подперев подбородок двумя руками, безучастно уставилась на остатки еды в коробке из фольги, куда была сброшена и кожура от бананов. К концу ужина Фефа почувствовал, что задыхается. Всем этим — нищетой и отчаянием — он вдоволь надышался в детстве, чтобы снова их выносить, потому что где-то в порах и в крови у него ещё сохранились неразличимые, но болезненные следы воспоминаний об этом. А Лёнчик, похоже, уже привык, смирился. Потому и поёт на мопеде, руля в свою конуру на пятом этаже.
Как будто угадав ход мыслей приятеля, Лёня послал ему свою неизменно добрую улыбку. А поскольку тот не ответил, обводя взглядом убогую обстановку комнаты, добряк протянул руку к старому байфонику и врубил душевную музыку, свою любимую, и все трое окончательно погрузились в грёзы. Каждый в свои. А когда душевную мелодию сменил рок, хозяин квартиры схватил вилку и нож и стал мастерски и на полном серьёзе выстукивать сложный ритм по краю стола. В этот момент Люся поднялась и, не убирая со стола, так же молча удалилась в свою комнату. Фефа наблюдал за приятелем, который самозабвенно продолжал стучать, закрыв глаза и шевеля в такт по-детски толстыми губами.
— Ты так и не приобрёл ударную установку, как хотел? — вдруг спросил он.
— Не-а, пока не смог, — ответил Лёнчик, не переставая барабанить по столу.
— И по-прежнему хочешь?
Стук резко прекратился.
— Настоящую?
— Ну да. Позолоченную, со всеми прибамбасами. Если захочешь…
Лёнчик не успел задать свои вопросы, потому что Фефа уже встал и натягивал куртку. И, как и в прошлом, толстяку Лёне Торопову ничего другого не оставалось, как последовать за другом. Наверное, он только для этого и родился.
В лифте он всё же спросил:
— Куда мы?
— Так, прогуляемся… за город…
* * *
Огромный камин хорошо согревал комнату, хотя его зияющая пасть могла бы вместить сковородку людоеда с двумя зазевавшимися прохожими. Адам всего два раза подбрасывал в огонь полена, аккуратно сложенные пирамидкой рядом с камином. Но не только огонь согревал его, Веру и их гостей, удобно устроившихся на диване и креслах перед камином. На низком столике перед всеми стояли щедро наполненные или полуопустошённые бокальчики с любимым дижестивом хозяев — аспидно-чёрным, горьковатым итальянским ликером «Фернет-Бранка» на лечебных травах. Но основным источником тепла был всё же рассказ о блиц-визите в Архыз. Рассказывала Вера, а Адам с нежностью наблюдал за ней, восхищаясь воображением и богатой лексикой жены. Гостями были две другие пары, не то чтобы очень близких друзей, просто хороших и приятных знакомых из мира коневодов.
— Что особенно поражает в тех краях, — ворковала Вера, — так это освещение, разное в течение дня, особенно к вечеру. Жаль, я не художница. Не Рерих…
Борис Крайнев и его жена Тамара слушали, раскрыв рот, наверное, потому, что сами любили путешествовать и тоже хотели бы посетить красивые, но ещё не изведанные места. Правда, их чаще тянуло за границу, в экзотические страны. Общей с Борейко была только страсть к лошадям.
— А дом, расскажи подробней про дом, — попросила сухопарая, длинноволосая и сексапильная Тамара, архитектор по образованию. Тип женщины, которую, мельком оглядев, сразу представляешь в различных позах и стонущей в процессе уестествления. Вторая жена Бориса, тоже лет на пятнадцать моложе него, по специальности никогда не работала, целиком посвятив себя, свои мысли, чувства и своё тело ублажению своего сурового мужа, успешного бизнесмена, торговавшего каким-то металлом. Вместе с ним она страстно полюбила лошадей, и теперь они подумывали купить у Борейко их ферму.
— О, этот дом! — Вера закатила глаза. — Эдакий деревянный дворец, уютный до чёртиков. Без выкрутасов, просто задуманный для полного комфорта и наслаждения.
— Какой-нибудь великий писатель сочинил бы там свои лучшие произведения, — вставил Адам, — и читал бы их своим внукам у бассейна. А когда им надоедало, толкал бы их в воду.
Гости засмеялись. Вера благодарно взглянула на мужа, разрядившего несколько чопорную атмосферу. Хотя вкусный ужин прошёл весело и легко, она чувствовала себя на исходе сил — вечер затянулся. К кофе Тамара принесла из кухни печенье собственного изготовления. И, как полагается, все хвалили её кулинарные таланты хозяйки. Борис попросил чая вместо кофе и, кроме печенья, запивал им какие-то таблетки, как он утверждал — гомеопатические, для чистки сосудов. Его первая жена работала в аптеке, и он привык поглощать массу медикаментов от всего, веря в их полезность.
Громче всех смеялся Дмитрий Черемисин. Высокий, худой, подтянутый красавчик, известный тренер по теннису, временно не у дел, после того как порвал связки в плече. Выглядел он намного моложе своих сорока двух лет. Зоя, его жена, шикарная хрупкая на вид блондинка, не сводила зачарованных глаз со своего мужа. Очки ей очень шли, подчёркивая тонкие черты лица. Она работала биологом в какой-то закрытой лаборатории и была там, как считал муж, объектом вожделения всех коллег противоположного пола. Обычно очень сдержанная, она, допив четвёртый бокал шампанского вместо горького дижестива, тоже включилась в общее веселье.
Несмотря на оживлённую беседу, Адаму показалось, что взгляд Дмитрия больше, чем нужно, прикован к окну — что там такого интересного могло быть в этот вечерний час? Свою «Порше» он, что ли, рассматривает, припаркованную у дома?
На самом деле ни он, ни один из гостей не слышал шагов человека, осторожно подкравшегося к окну. Сторожевых собак, которые могли бы подать голос, Борейко тоже не держали.