Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов
* * *
Чтобы дать возможность Адаму спокойно поговорить по телефону, Альберт Киржак удалился на кухню, но старался прислушиваться к тому, о чём толкует вожак, так как, по правде говоря, не понял его решения, хотя и предугадывал. Когда Адам позвонил ему в первый раз, он, казалось, был настроен вполне решительно, и если у Альберта и возникли кое-какие сомнения, то радость от предстоящего возвращения к «делам» развеяла их. Мало-помалу к нему вернулись воспоминания о том, как всё начиналось, как, к его большому удивлению, Адам не только без колебаний примкнул к банде, но и вскоре возглавил её, став главарём, которого они безоговорочно приняли не только потому, что он был лучшим, а потому, что, кроме этого, в нём по тем временам было нечто отличное от них.
Сам Альберт был одним из тех, кто вступил в банду из удовольствия или беспечности, из любви к деньгам и острым ощущениям. А вот Адам, Альберт всегда об этом знал, был не похож на остальных и сделал это в силу каких-то непонятных обстоятельств, какого-то протеста или просто, чтобы покончить с одиночеством. Альберт помнил, как однажды он даже сказал своей сестре Ане:
— Не знаю, что он ищет, но в любом случае — не то, что мы.
Шум громко захлопнутой двери прервал его размышления, и Адама он нагнал в саду, когда тот, белый как мел, уже садился в машину.
— Оставь себе хотя бы ключи от этого дома — как знать, может, пригодятся, — предложил он.
— Нет, Алик, не нужно, — сухо ответил тот, но Альберт придержал его за руку и сунул ключи ему в ладонь. Несмотря на снегопад, они обменялись долгим взглядом, и на прощание Альберт положил руку Адаму на плечо, сказав лишь:
— Ну давай… смотри там…
Обе машины тронулись одновременно.
Феликс Фагин немного скованно сидел на краю одного из кресел перед камином, неловко зажав в руке толстый бокал, в котором, медленно нагреваясь, плескался не самый плохой коньяк, поблёскивающий золотом в свете люстры.
— Нет, я никогда раньше её не видел, никогда, — со вздохом говорил он. — Раньше было не до того, потом тюрьма, кстати, не хуже всего остального… А потом как-то вдруг захотелось увидеть, очень…
Сидевшая напротив Вера тоже пила коньяк. С того момента, как она уговорила его присесть и начать говорить, она старалась не перебивать его рассказ вопросами и каждый раз побуждала продолжать, когда он останавливался. С самого начала его откровений она испытывала ноющую симпатию к этому неуклюжему парню, который чуть было её не убил, и, вопреки всему, ничто не мешало ей мириться с этим чувством.
— А что её мать? — наконец решилась спросить она.
— Бросилась под поезд, три месяца назад, — скороговоркой ответил Фефа, уставившись в бокал с коньяком.
А поскольку Вера затихла, поспешно добавил:
— Я здесь ни при чём… Я едва её знал… Встретились как-то случайно вечером, мимоходом… А после она заявилась ко мне и сообщила, что залетела…
Он отпил глоток коньяка. Время тянулось мучительно медленно.
— В то время мне не до неё было… Другие дела давили… И больше её не видел…
Он снова уставился в бокал. Там на дне всегда можно увидеть чьё-то лицо, но не обязательно своё.
— Она честно держалась… никому не сказала, что малышка от меня…
В лице Фефы мелькнул едва заметный огонёк злости, сразу погасший, когда он добавил:
— Я поэтому так завёлся… Не понимаю, как он сумел её найти…
Его глаза вопросительно смотрели на Веру, но она не отводила взгляд. Не зная, что ответить, она могла предложить только своё участие и сказала себе, что он в этом, должно быть, нуждается. Она больше совсем его не боялась.
— Сколько ей сейчас лет?
Он уже собрался ответить, как во входную дверь кто-то постучал. Оба замерли. Вера увидела, как Фефа потянулся к поясу за пистолетом. Стук повторился, и она встала и вышла в коридор. Фефа тоже поднялся, пошёл за ней с пистолетом в руке и прислушался через полуприкрытую дверь, о чем она с кем-то говорит у двери чёрного хода, а не парадного, через который он ворвался сюда вечером, в разгар ужина, несколько дней тому назад.
— Я увидел свет в окошке, — объяснял мужской голос.
Это был Михалыч.
— Хорошо, что зашли, — сказала Вера. — Как там в конюшне?
— Да вот кобыла… дела у неё не очень…
Вера почти забыла о кобыле, ради которой приехала.
— Идите спать, уже поздно, — быстро сказала она, слишком быстро, непохоже не неё. — Я сама ею займусь…
Михалыч немного удивлённо посмотрел на хозяйку.
— А что? Я вам не нужен? Вы уверены, что…
— Не беспокойтесь ни о чём, я её хорошо знаю.
Если бы он видел её, когда она только подъехала, то уже постучался бы часом раньше, и бог знает, что тогда произошло бы. Бог миловал.
Она уже хотела закрыть дверь, как Михалыч что-то вспомнил.
— А, вот ещё что. Вам тут звонили надысь… Вроде как с Кавказа. Просили перезвонить.
— Непременно перезвоню завтра. Спокойной ночи, Николай Михалыч… И спасибо за всё.
Она закрыла дверь почти у него перед носом и несколько секунд приходила в себя, выжидая, когда он уйдёт подальше. А когда повернулась, то вздрогнула: Фефа стоял перед ней с пистолетом в руке. Но, едва сдержав дрожь, она нашла в себе силы улыбнуться и как можно более непринуждённо произнести:
— Эта кобыла, просто беда, сколько бессонных ночей мы из-за неё провели.
Фефа снова засунул пистолет за пояс.
— Если она болеет, — заявил он, прогоняя напряжение, — тогда надо её проведать.
Вера улыбнулась.
Они пересекли двор бегом, обгоняя падающий снег, и Вера представила, как Адам рулит к ней сквозь снежную ночь. Она зажгла свет в конюшне, но Фефа не стал входить в загон, чтобы не пугать лошадь. Вера подошла к ней, пощупала, как обычно, живот, погладила бока, провела рукой по морде и проверила глазной белок. Она действовала ладно, умело. Ему тоже хотелось бы так уметь — деликатно, нежно, точно.
— Что с ней? — тихо спросил он. — Заболела?
Вместо ответа Вера попыталась покормить кобылу с руки, но та отказалась, и Вера потрепала её по шее.
— На сей раз, красавица, тебе нужен ветеринар, — сказала она лошади и повернулась лицом к Фефе, ища согласия.
— Ну так, значит, надо вызвать, — кивнул