Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов
Вера всё ещё лежала на земле между двух полицейских в форме, стоявших рядом по струнке. Именно такой увидел её Адам в тусклом свете голой лампочки и именно такой, он сразу понял, он будет видеть её теперь всегда. Вернее, понял уже секунду назад, когда расталкивал столпившихся у входа. Как только полицейские осознали присутствие мужа, они немного отступили в тень. Майора Мареева, стоявшего у двери, Адам не заметил, потому что сразу бросился к Вере. Собравшиеся понуро, в полной тишине, смотрели, как он сначала опустился на колени, потом наклонился над телом жены и немного помедлил, прежде чем обнять её и приподнять на руках, словно боясь причинить ей боль, как потом он поднялся на ноги, держа тело на руках и, затаив дыхание, понёс Веру к выходу. Он задышал только, когда крепко прижал её к себе. Несколько секунд его сердце просто не билось — зачем ему биться, для кого? И, наверное, только тогда, с первым вздохом он вернулся к жизни, чтобы осознать её грозную, кошмарную реальность.
К этому не совсем ещё ожившему человеку минуту спустя подошёл майор Мареев.
— Я сожалею… — пробормотал он.
Адам стоял перед ним, держа на руках тело жены, прижимая одной рукой её голову к своему плечу. Мареев колебался, потом решился всё же добавить:
— Я открылся… сделал предупреждение… А он начал в меня стрелять. Я ответил… Ваша жена оказалась между нами…
И повторил, что сожалеет.
Адам осторожно положил тело на пол и вышел из конюшни, никак не отреагировав на слова майора и не глядя на него, а может, и не расслышав. На сей раз расталкивать работников не пришлось — они расступились. Во дворе продолжала крутиться мигалка полицейской машины. Адам ещё не прошёл и двух метров, как во двор медленно въехала длинная чёрная машина, остановилась возле него, и из неё вылез полковник Никифоров. Снежинки падали на его непокрытую голову и ресницы, и, подойдя к Адаму, он стряхнул их рукой. Их взгляды пересеклись, но говорить было не о чем. Адам отвернулся и прошёл мимо, а Никифоров и не попытался его удержать. Он уже подходил к конюшне, когда на пороге показался Мареев, всматриваясь вглубь двора.
— Не надо его отпускать! — бросил он.
— У вас на него ничего нет! — парировал полковник.
— Это свидетель!
Опять этот вид несчастного мученика, эти поджатые губы обиженного ребёнка.
— Свидетель чего? — спросил Никифоров. — Смерти своей жены?
— Это всё вы! — почти крикнул Мареев в подступившем гневе. — Вы и ваши методы! Мы могли бы взять его все вместе, в полной безопасности. Вместо того, чтобы…
По знаку Михалыча все работники стали расходиться, волоча ноги. Никто не видел Капитолины, и без неё было лучше.
— Опасаетесь последствий? — криво усмехнулся Никифоров. — Скажете, нет?
Из конюшни на носилках осторожно вынесли тело Веры. Её пышные золотистые волосы какое-то мгновение колыхались над покрытой снегом бренной землёй, поглотившей её жизнь.
— Не трусь, — продолжил Никифоров, переходя на «ты», — я всё возьму на себя! С завтрашнего дня я уже на пенсии… досрочно. Дорога открыта, тебе и карты в руки!
* * *
Бывают моменты, когда автоматизм движений спасает нас от самых тяжёлых, невыносимых душевных переживаний. Отчасти этим можно объяснить, каким чудом Адам в этот вечер, сразу после того, как увезли тело Веры, сел в машину и выскочил на заснеженное шоссе, ведущее в Жигулёвск, и как он в таком состоянии и на такой скорости умудрился не свалиться в кювет и не разбиться, не выпуская руля из рук и преодолев расстояние в 90 км до Самарской луки почти за сорок минут. И почему ни один патруль ДПС его не заметил на такой скорости и не остановил? Может быть, так хотела Вера? Но Адам так не думал и не верил в потусторонние силы. Просто сидеть в доме без Веры, чтобы, предаваясь печали, горестно смотреть в окно на падающий снег, было бы слишком мучительно, даже невообразимо. Спасти его могло только действие. Поэтому он поспешил укрыться от боли в машине, чтобы как можно скорее прибыть туда, куда он решил. Он надеялся, что плохая видимость и риск ночной езды по заснеженной дороге вытеснят из памяти кошмарное видение Веры, лежащей на холодном полу конюшни, недалеко от любимых ею лошадей.
Хотя была уже середина марта, берега Волги в Национальном парке тогда тоже были покрыты запоздалым сероватым снегом, и Адам приехал сюда, чтобы в одиночестве немного расслабиться от напряжения последних дней. Та весна вообще выдалась холодной, неласковой. Комнату он нашёл на турбазе, уютной, тёплой и не очень заполненной в это время года. Назавтра сюда должны были подкатить его кореша, Алик с Гришей, чтобы посовещаться «о делах». Стройную блондинку Адам сразу приметил в фойе, как только разместился. Как и он, молодая женщина после обеда вышла, видимо, прогуляться вдоль реки, несмотря на промозглый ветер с реки. Может быть, просто любила холод. Она шагала спортивным шагом, и ему пришлось поднажать, но догнать её так и не удалось, потому что через пару сотен метров незнакомка свернула с набережной и исчезла в дверях низкого бетонного строения, оказавшегося конноспортивным клубом, у входа в который стояла группа оживлённо беседующих всадников обоих полов. К этому моменту из облаков вынырнуло робкое солнце, и в воздухе сразу запахло весной. На проходной Адама не пропустили внутрь, сказав, что не членам клуба вход запрещён. Не положено. И он отправился в обратный путь через ближний ельничек по живописной дорожке, истоптанной копытами.
Всадники вежливо обогнули пешехода и медленно потрусили по дорожке. Среди наездников в неярком солнечном свете он снова заметил и выделил светловолосую незнакомку и подумал, что она совсем не похожа на женщин, которых обычно представляют в седле, — величественных и надменных. К тому же среди остальных членов группы она выделялась не только мягкой женственностью движений, но и отсутствием положенной формы наездников — вместо бриджей, редингота и сапожек на ней были джинсы и кроссовки, но обязательный шлем, подчёркивавший очарование наездницы. Некоторое время Адам, не двигаясь, смотрел вслед удаляющимся всадникам под холодным мартовским дождём, сменившим вчерашний снегопад, и уже собрался возобновить