Кровный омут - Наталия Лирон

– Софья?

– Да, пап, наверное, ты прав, все равно мне кажется, что ему… – я кивнула на дверь, – не очень хорошо.

Отец пожал плечами:

– Тяжело в учении – легко в бою. Ты ведь сама знаешь, ты же боец.

– Знаю.

Я действительно знала.

Ровно через десять минут в дверях появился брат с совершенно бесстрастным лицом, готовый к решению новой порции задач, и снова сел на неудобный табурет, ссутулившись.

– Мама, мама… – кричала Тонька, – ты что, НЕ видишь?! Ты сле-па-я?

Я только вошла в дом после вечерней тренировки, ощущая, как ноет правый бок от сильного укола Савиной, и стараясь не обращать на это внимания.

Ни Жеки, ни папы дома не было: они ушли на очередное заседание отцовской лаборатории. В последнее время отец часто таскал его с собой – дескать, там разрешали, а Женьке полезно. Мама с Тоней были на кухне.

– Он же издевается над ним! – продолжала Тоня, не замечая, что я стою в дверях. – Он же просто издевается над Жекой, мам! Ну хватит закрывать на это глаза, невозможно уже!

– Прекрати! – прикрикнула мама. – Перестань, слышишь! Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь ничего! Отец пытается сделать из него мужчину. Настоящего мужчину.

– Эй, я дома! – Я попыталась обратить на себя внимание. – О чем речь?

– Отвали! – гаркнула сестра. – Иди вон палкой своей маши, курица слепая, ничего не видишь и ничего тебе не надо!

– Тонь, ты чего? – опешила я, совершенно не ожидая от нее такого едкого тона.

– Перестань, – снова сказала мама, – и не разговаривай так с сестрой! Да что с тобой вообще такое творится?! Тебя как подменили!

– Это с вами что творится? – Тоня обвела всех глазами. – Отец постоянно издевается над твоим, – она чуть не ткнула маму в грудь пальцем, – сыном и над твоим, – она указала на меня, – братом, а вы рты позакрывали и молчите в тряпочку. Как будто ничего не происходит! Он же нормальный парень, ему восемнадцать лет, а он даже на улицу не выходит – сидит, не отрывая башки от тетрадок. Это что, нормально?

– Он же к поступлению готовится, – резонно возразила мама, – в один из самых престижных вузов Европы!

– Так что ему теперь, не жить вообще? – Тоня уставила руки в бока. – Жизнь, между прочим, состоит не только из учебы…

– Все, хватит! – Мама выставила вперед руку. – Хватит! Тебе заняться нечем? Пока ты живешь в этом доме, ешь здесь и спишь, ты будешь подчиняться правилам. Уважать отца и меня!

– Бред! – сестра всплеснула руками. – Просто бред сивой кобылы! Ненавижу вас обоих, слышишь?! – в отчаянии говорила она. – Ненавижу!

– Тонь… – Я оторопела. Никогда я не слышала от нее таких слов и не думала, что она способна бросить их маме в лицо.

– Ты пожалеешь об этом, сильно пожалеешь, – спокойно и с грустью сказала мама. – Уходи. Иди, куда хочешь, видеть тебя не хочу.

Тоня посмотрела на меня, столбом стоящую в дверях:

– Кукла безвольная!

И, оттолкнув меня, прошла мимо.

Той же ночью я проснулась и, собравшись в туалет, услышала шепот Жеки. Бросила взгляд на Тонькину кровать – никого.

Я аккуратно встала и неслышно подошла к шкафу, служившему перегородкой между нашими полукомнатами. Затаила дыхание, прислушалась.

– Жека, поехали со мной, – прошептала сестра, – я переведусь в Новосибирск. Я узнавала, это возможно и несложно устроить. Поехали. Там будет хорошо, я обещаю.

– Нет, Тонь, нет, – в ответ прошептал брат. – Я не могу.

– С чего вдруг? Ну с чего? – Тонька повысила голос.

– Тише, тише ты! – прошипел на нее Жека. – Я не могу, просто не могу. Это убьет отца, он на меня рассчитывает.

– Чертов зомби. – Ее шепот был не громкий, но злобный и отчетливый. – Он из тебя сделал робота, Жека. Господи боже мой…

– Тонь, ну… – Его голос потеплел. – Да не зомби я. Да и что мне делать – где? В Новосибирске? Ты серьезно?

– Абсолютно, – послышались резковатые нотки. – А что? Нормальный город. Ничуть не хуже Ленинграда. И уж точно подальше… – пауза, – от этих двоих. Поехали! Жить там будешь, Жека, жи-и-и-ить! Нормальной человеческой жизнью, а не сидеть за уравнениями. Ты ведь этого на самом деле не хочешь.

– Хочу, – быстро ответил брат.

– Нет, не хочешь! – Тонькин голос снова стал громче. – Я же знаю. Я помню, как ты в детстве хотел рисовать машинки и играть в хоккей, помнишь?

– Всем мальчикам нравятся машинки и хоккей, – спокойно сказал Женек, – но я уже взрослый мужчина и должен…

– Не могу это слышать! Не могу больше эту хрень слушать! Сколько можно? Если ты «взрослый мужчина», то что, перестал быть живым? Тебе нельзя хотеть чего-то своего?

– Нет, – ответил Жека, – но важно исполнять свой долг, а не следовать низменным желаниям, которые делают тебя слабым и беспо…

– Господи, какой беспросветный бред! Да, здорово он тебе мозги прокачал. Неужели ты и правда поступишь в Мюнхен, в этот физтех и умотаешь? Ты же не хочешь туда, Жек…

– У меня нет выбора, – еще тише, почти неслышно, сказал он. – Просто нет, Тонь. Это единственный выход, пойми. Может быть, когда я пройду это испытание, если пройду…

– Ладно, все. Все. Не могу же я тебя упаковать в чемодан и увезти. Хотя я бы это сделала, поверь.

– Все будет хорошо, – он попытался ее утешить. – Не волнуйся, я выдержу.

– Зачем он таскает тебя в лабораторию? – жестко спросила Тоня. – Что вы там делаете? И что это за тетрадь, в которую ты пишешь невидимыми чернилами?

«Тетрадь пустоты», вспомнилось мне. Я все еще стояла возле шкафа, забыв о том, что встала для того, чтобы пойти в туалет.

– Ерунда, – быстрый шепот брата.

– Это он тебе приказал? Это он…

– Никто ничего не приказывал. Успокойся. Это я сам! Сам. Моя инициатива. И вообще, не нужно об этом говорить, я не собирался никому показывать.

– В такой маленькой и густонаселенной квартире сложно что-то утаить.

Они оба замолчали. Потом снова заговорила Тоня:

– Я боюсь за тебя. Реально боюсь за тебя, братик.

Жека чуть усмехнулся:

– Братик… в последний раз ты меня так называла, когда я был маленьким. Я уже…

– «Взрослый мужчина», да-да, я помню. Я просто очень тебя люблю. И хочу, чтобы тебе было хорошо. А папаша наш – псих с непонятными идеями в голове. Имей это в виду.

– Брось, все будет хорошо.

– Не поступай туда, не поступай, Жень!

– Я очень надеюсь поступить, потому что в противном случае будет хуже. Намного хуже. Даже представить страшно, насколько. Он мой отец, и я должен.