Тени Гонконга - Кристен Лэш

Утром мы с сестрами приходим в сыхэюань навестить бабулю. Она мрачно подметает землю перед главным входом, и я испытываю некоторое облегчение. До зала почитания предков далеко, он на той стороне двора, и бабуля, словно тигрица, следит, чтобы мы туда не забирались.

Я показываю ей свою фарфоровую лошадку, и она презрительно усмехается.

– Хлам! – говорит она. У бабули лицо, как у волосатого краба, и она никогда не смеется. В отличие от ма. – Зачем тебе это? Ее можно сварить? Съесть? Выпить? Надеть? Согреться об нее? Отдай отцу, пусть продаст.

Я упрямо качаю головой и сую лошадку обратно в карман.

– А еще дядя дал ей новое имя! – вставляет Вторая Сестра.

– Новое имя? В жизни не слышала ничего настолько бессмысленного! Что дальше? А новой земли нам под ноги он не принес?

– Я тоже хочу новое имя! – жалуется Вторая Сестра.

– А ну идите отсюда, непослушные девчонки! Бабушка занята! – командует она и размахивает метлой так, будто хочет нас ею отлупить, но она никогда так не делала, так что мы не боимся. Бабуля возвращается к работе и сметает к своим ногам кучки пыли. Ступни у нее крошечные, как у птички-кулика. Когда-то предсказатель сказал бабулиным родителям, что если они сломают ей кости ступней, то она выйдет за богача. Они так и сделали, но предсказатель ошибся. Бабуля вышла за бедного.

И теперь ей приходится подметать двор, ковыляя на ногах богачки.

Когда мы подходим к воротам, я оборачиваюсь и машу ей, но бабуля на меня даже не смотрит. Лицо у нее красное и блестящее, как конверт с новогодними пожеланиями, а глаза мокрые. Она трет их рукавом, но это не помогает. Я хочу ей сказать, что скоро все будет хорошо. Что ма вернется и сделает ей новые лотосовые туфли, чтобы ноги выглядели нарядно, не то что в этих безобразных деревянных башмаках. И с подметанием ма поможет, потому что у нее ступни не перебинтованные и вообще безупречные, только между вторым и третьим пальцем крошечная перемычка, как у меня.

Я снова открываю рот, всего на секундочку…

И тут прямо мне под ноги выскакивает лягушка.

Несколько недель назад у нас появилась отличная идея – наловить в пруду золотых лягушек и выпустить их во двор, чтобы позлить бабулю. Но она быстро их переловила, потому что на своих кривулях движется быстрее, чем большинство людей на нормальных ступнях, и что хуже всего – она их сварила и съела.

Бывают люди, которых разыгрывать просто неинтересно, и бабуля как раз из них.

Я тоже так хочу. Тогда сестры не заперли бы меня в зале для почитания предков и, может, ма бы не ушла.

Вечером, когда мы уже устраиваемся на лежанке, я чувствую, как у меня слипаются глаза, и думаю – может, сегодня получится уснуть сразу. Но уснуть я не успеваю – Старшая Сестра откатывает Вторую Сестру в сторону и ложится рядом со мной. Она этого почти никогда не делает, потому что считает, что я воняю, как желтый бык.

– Па завтра возьмет тебя с собой в поездку, – очень тихо говорит она. – Только тебя одну.

Я ничего не отвечаю, потому что Старшая Сестра, конечно, старше и умнее, но она любит приврать. Я знаю, что не пахну, как желтый бык. Быки ужасно вонючие. А па никогда нас никуда не возил. Куда ездить-то? Китай – это сплошные поля, поля, поля, пока не начинается море. Я думаю, потому на берегу и строят города – чтобы люди не сваливались прямо в море.

– Да боже мой, Третья Сестра, начинай уже снова разговаривать, – говорит Старшая Сестра. Я прямо чувствую, что она закатывает глаза, – она часто так делает. Ма обычно говорила, что у нее глаза так и останутся, как у камбалы. – Это смешно. Ма умерла, понимаешь? Умерла.

Я не отвечаю, и Старшая Сестра поворачивается на бок. Теперь она смотрит мне прямо в лицо.

– Не веришь? – говорит она. – Ма умерла. Все это знают. Просто не хотят сказать нам правду.

Я впервые понимаю, что Старшая Сестра больше нас всех похожа на ма. Как минимум лицом. Перепонок на ногах у нее нет. Еще она самая умная из нас – сама научилась читать по книгам па и даже Вторую Сестру научила. Старшая Сестра и меня пробовала научить, но я хоть и не воняю, а иероглифы запоминаю ничуть не лучше быка.

И у ма с ними тоже сложности. Поэтому на ее рисунках вместо подписи изящный цветочек пиона.

– Это из-за того, чем ма тайно занималась, чтобы заработать побольше денег, – шепчет Старшая Сестра. – Дело было постыдное, и она, наверное, умерла именно из-за этого, каким-то ужасным образом, так что теперь хранить тайну еще важнее, или придется слишком сильно потерять лицо. Все предпочитают делать вид, что ма вообще не существовало. Это они приняли настоящий обет молчания, Третья Сестра. Не ты.

Это невозможно. Это не может быть правдой.

Ма не могла бы тайно умереть без меня. Ни за что на свете.

– Зря я это все сказала – про то, какой у тебя голос. И как ты разговариваешь. Я не всерьез. – У Старшей Сестры голос у самой звучит немножко странно. – Кстати, я видела, чем ты по ночам украдкой занимаешься. Видела твои рисунки. Я думаю, если ты не перестанешь, у тебя начнет очень хорошо получаться. Ма говорила, что ни за что не перестанет рисовать, помнишь? Даже если у нее отберут материалы и она останется одна. Она говорила, что сделает кисти из мышиных хвостов, а бумагу из листьев катальпы. Помнишь?

Теперь я уже по другой причине не могу говорить – опять плачу.

Откуда вообще берутся эти слезы? У меня что, внутри что-то вроде нашего деревенского колодца, который такой темный и глубокий, что там всегда есть вода?

– Смотри, я тебе кое-что приготовила, – Старшая Сестра приподнимается и вытаскивает какую-то вещь у себя из-под головы. Это темный мешочек вроде того, в котором я держу конфеты, но побольше и совсем плоский. – Он мамин – был мамин. Ма велела отдать его тебе, если с ней что-то случится. Надо было сразу отдать, а я… Но я его не открывала. И не показывай его кому попало. Это от ма только тебе, пусть так и будет.

Я сажусь и пытаюсь развязать мешочек, но узел очень сильно затянут, а я очень сильно плачу.

– На самом деле ма тебя больше всех любила, – говорит Старшая Сестра.

Мы обе плачем. Я и не знала, что Старшая Сестра умеет плакать. Наверное, очень умные люди умеют делать много разных вещей, просто не всё