Тени Гонконга - Кристен Лэш

Дядя уходит, рукава его развеваются, одеяние хлопает полами, а Первая Жена идет за ним. Я видела картинки с людьми, которые носят такие одеяния, в книгах па. Старые картинки. Старые люди. У них еще на спину свисают длинные косы, похожие на змей. У таких людей есть особенное имя, но я его забыла.

Теперь и у меня есть свое особенное имя.

– Повезло тебе, – говорит Вторая Сестра, не отрывая взгляда от моей новой фарфоровой лошадки, а вот Старшая Сестра просто фыркает.

Перед сном па достает свою двухструнную эрху.

Он не прикасался к ней с тех пор, как пропала ма.

У меня внутри все горит, будто там светлячки летают. Может, он знает, что ма вернется? Ну вдруг? Иначе почему бы он ее достал?

Мы садимся на полу у его ног, пока он настраивает эрху.

Все точно как два месяца назад.

Не хватает только ма.

– Хочешь попробовать? – спрашивает па, протягивая мне смычок.

До ухода ма па давал мне уроки. Он не стал бы сейчас предлагать мне смычок, если б не ждал ее обратно. Значит, она точно вернется. И тогда я снова смогу говорить. И спать. Я взволнованно киваю, поднимаюсь на ноги и сажусь на место па, прижимая колени к инструменту. Я знаю всего несколько песен. Наверное, именно поэтому, когда играет па, музыка длится часами, но, когда за смычок берусь я, она заканчивается слишком быстро.

Цзюлун, Гонконг, сентябрь 1953 года

Мей рисовала дракона все утро, а он получился мордой вниз.

По традиции, дракон мордой вниз летать не способен.

Все равно можно его вырезать и попытаться продать туристам. Хуже другое: когда она рисовала, голова будто совсем в этом не участвовала. Наверное, со всеми художниками такое бывает, и вообще со всеми, кто что-то создает. Руки работают, лихорадочно вырисовывают дракона во всех подробностях – чешуйки, похожие на плоских морских ежей, вьющиеся кольцами усы, когти, как наконечники стрел, а голова у тебя при этом где-то в другом месте. В голове один Джордж Мэйденхэйр.

– Мей! Мей, ты там? Мей!

Миссис Волковой стоило бы устроиться в порт. Она легко заменит любую сирену.

Мей продолжает работать – скорее всего, миссис Волкова просто хочет, чтобы она отодвинула старинный сундук, чтобы не мешался под ногами, а завтра захочет, чтобы Мей вернула его обратно. Миссис Волкова любит делать незначительные перемены, но менять что-то по-настоящему ей страшно. Работодательница Мей – старенькая и раздражительная русская белоэмигрантка. У нее неправдоподобное имя Татьяна и трагическое прошлое – ее мужа-военного убили за то, что он поддержал не ту сторону. Но Мей не расспрашивает про революцию миссис Волкову, а миссис Волкова не расспрашивает про революцию Мей. На этом основаны их взаимоотношения.

– Мей! Тебе письмо!

Мурашки пробегают у Мей по спине, по рукам до кончиков пальцев, сжимающих кисточку.

Письмо?

Возможно, Мей не так ее поняла. Речь миссис Волковой представляет собой мешанину, еще пестрее, чем на палитре Мей, – русский, немножко харбинского диалекта и кантонский без тонов. Но дело даже не в языке: как Мей вообще может получить письмо, когда она тут официально не живет? Нигде официально не живет. У нее нет законного статуса в этом городе. Она беженка. Она где-то между пунктом отправления и пунктом назначения, и ни там ни тут не находится целиком, никакому месту не принадлежит полностью. Она посередине.

– Я знаю, что ты там! – кричит миссис Волкова.

Мей сжимает кисточку с такой силой, что на ладони остается след.

Большая бабочка-тонкопряд присела у края стола, на ее мисочке с краской, и трепещет крыльями. Миссис Волковой нравится накалывать таких бабочек на большие деревянные доски. Они поблескивают под стеклом, словно поверхность океана, но Мей ненавидит на них смотреть, ненавидит булавку между отражением ее собственных глаз в стекле.

Она так и не встала со стула.

Последним, от кого она получала письмо, был Джордж Мэйденхэйр.

Тонкопряд резко взмывает вверх, хлопая крыльями, и улетает, при этом опрокинув мисочку и залив стол синей краской. Краска стекает с края стола, капает на плитки пола. В иные дни Мей могла бы рассмеяться над таким происшествием, но сегодня ей кажется, что это ее вылили на пол.

На то, чтобы смешать краску как надо, ушло две недели работы.

Ее жизнь в Гонконге – это пять лет работы.

Хочет ли она опрокинуть и эту жизнь тоже? Чтобы она растеклась лужицей по полу, как дождевая вода.

Внизу в кабинете миссис Волкова сидит за своим столом и работает над японским нэцке, миниатюрной фигуркой из слоновой кости. Она любит дошкуривать их до такой степени, что никому, кроме нее, не понять, что изначально изображало нэцке. Стены покрыты бумажными вырезками Мей, в основном пионами самых разных форм и цветов, хотя прорези в бумаге всегда одинаковые.

Эта работа Мей продается лучше всего, но, возможно, дело просто в том, что именно ее она делает чаще всего.

Ручной зяблик миссис Волковой верещит в своей бамбуковой клетке, приветствуя Мей, а электрические вентиляторы, стоящие на стопках газет, верещат еще громче. Пройти по комнате непросто – здесь царит бардак, повсюду кучи трудно опознаваемых диковинок, всего, что когда-либо привлекло взгляд миссис Волковой.

У миссис Волковой есть некоторая тяга к тому, что никому больше не нужно. К тому, что уже не спасти. Так Мей у нее и оказалась.

Зяблик раздувает горло, как жаба. Миссис Волкова наконец поднимает голову, щурится и указывает на горный массив писем, выросший у подножия письменного стола. Мей не знает, почему от писем у нее обычно ощущение, что они как-то изменят ее жизнь, хотя на самом деле так почти никогда не бывает.

Она нервно берет верхний конверт.

От него исходит душный аромат, и Мей сразу понимает, кто это написал.

А может, она и так уже это знала.

Конверт открывается легко, одним движением ногтя. Бумага внутри легкая и гладкая – она бы идеально подошла для того, чтобы вырезать облака. Такие, какие бывают в солнечный день. Не те волокнистые на вид темные массы, которые Мей сегодня заметила в окно. Она делает вдох и мысленно готовится читать. Ей приходится кончиком пальца помогать штрихам укладываться на место – у Мей странное заболевание, которому она не знает иного имени, кроме словесной слепоты.

Название не очень точное, потому что слова-то Мей видит. Даже слишком много слов.

– Ну так кто тебе написал? – нетерпеливо интересуется миссис Волкова.

– Холли Чжан. – Как это ни скажи, прозвучит неправдоподобно. – Она заходила в