Провалы - Ольга Птицева

— Ок. Могу завтра после обеда. Пойдет?

Между Соней и завтрашним обедом лежала бесконечная пропасть, полная странных снов и обиженного Максима. Его недовольство уже кислило на языке Сони, а он еще даже не начал быть с ней показательно вежливым.

— А если сегодня? Я тебе потом такси закажу до дома…

— Меня мама не отпустит, — нехотя объяснил Егор. — Я забыл посуду помыть, и она разъярилась…

Сонька, блин, он ребенок еще, куда ты его зовешь? Что ты вообще делаешь вместо того, чтобы мириться с мужем? У вас отпуск через три дня, а ты фигней маешься, дура дурацкая. Прямо сейчас извиняйся перед мальчиком, блокируй его везде и иди к Максиму. Обними его со спины, поцелуй в шею. Если очень постараешься, то он тебе прямо сегодня новый телефон закажет, а? Ты же так свои проблемы обычно решаешь, я не путаю?

— Хорошо, — сказала Соня, впиваясь ногтями себе в бедро, чтобы прогнать из головы насмешливый голос Ольги. — Давай завтра в двенадцать у дома моей сестры.

И положила трубку.

В горле пересохло, но не было сил дойти до крана с водой. Соня перегнулась через стол и вытащила из сумки коробку с пазлом. Провела ладонью по картинке с вечерними панельками. Что за мода на них такая вдруг появилась? Откуда у миллениалов тоска по не самому комфортному, а то и опасному детству в спальниках?

Провались, как твоя сестра.

Ника хватается за уши, отдергивая руки от коробки с пазлом. Будто слышит что-то невыносимое. Что-то, чего не услышала Соня. Архивная крыса со вкрадчивыми вопросиками: может, пазлы любила собирать? Словно тоже узнала что-то, чего Соня не видела, не слышала, не понимала. Потому что она

Соня обхватила коробку руками. Открыла, высыпала детали на стол. Сотни маленьких кусочков с неровными краями лежали перед Соней. Она начала собирать с края — это всегда проще. Потом ночное небо. Потом крыши домов. Руки двигались автоматически, мозг отключился: найти деталь, повернуть, вставить. Найти деталь, повернуть, вставить. Прошло минут десять. Может, пятнадцать. Может, час. Соня не считала. Она собрала уже треть пазла — дома начали проступать, обретать форму. И тут она почувствовала.

Легкое покалывание в затылке. Потом — в висках. Будто большая рука скрутила резистор на старом радио и теперь из динамика доносился едва различимый шум. Соня замерла, прислушалась.

Гул.

Тихий, низкий, вибрирующий. Может, это Максим запустил стирку, пока ее не было? Или снаружи гудят провода. Соня огляделась: холодильник? Посудомойка? Странный трек, выбранный Максимом для концентрации? Но звук этот не шел откуда-то извне. Нет, он шел изнутри, из самого центра головы, и медленно разливался по телу, как грязная вода из осенней лужи, если въехать в нее колесом велосипеда.

Соня положила еще одну деталь в ряд с другими, уже сцепленными. Гул усилился. Теперь он пульсировал в такт Сониному пульсу. Бум-м-м. Бум-м-м. Бум-м-м. Бум. Бум. Соня присоединила еще одну деталь. Гул стал громче. Соня отшатнулась от пазла. Гул не прекратился. Он продолжал давить на виски. Еще немного — и глаза вылезут из орбит. Соня схватила коробку, стала сгребать в нее детали дрожащими руками. Несколько кусочков упали на пол, она не стала их подбирать. Просто запихнула все обратно в коробку, швырнула ее в мусорное ведро и захлопнула дверцу шкафчика. Гул тут же начал стихать.

Соня сидела на холодной плитке, тяжело дыша. Руки тряслись, но от гула осталась лишь слабая вибрация.

— Да твою же мать… — процедила Соня сквозь зубы и уткнулась лбом в колени.

Дверь кабинета скрипнула. В дверном проеме стоял Максим. Он смотрел на Соню сверху вниз — на растрепанные волосы, на красные глаза, на разбросанные по полу кусочки пазла. Но лицо его даже не дрогнуло.

— Ты в порядке? — спросил он ровным тоном.

— Нормально, — соврала Соня.

— Я вижу, что ненормально. — Максим прошел на кухню, наступил на детальку, поморщился. — Что это?

— Пазл. Я хотела… неважно.

Максим поднял детальку, заглянул в шкафчик с мусорным ведром, заметил там коробку.

— Зачем ты его выбросила?

— Не трогай! — вскрикнула Соня. — Не трогай, пожалуйста.

Максим отдернул руки и посмотрел на нее с усталостью.

— Не трогай, пожалуйста, коробку, — повторила Соня. — Я сейчас схожу и выброшу ее в мусоропровод. И не спрашивай почему, хорошо?

Максим сложил руки на груди. Он так и стоял над ней, большой и вежливый, как уставший от человеческой глупости старый слон. Соне захотелось ударить его под коленкой, чтобы он повалился на пол и они снова стали одного роста. Встать самой сил у нее не хватит, но, может, хватит на один точный удар?

— Соня…

— Не сейчас, Макс. Даже не начинай, — попросила она и схватилась за ножку стула, чтобы все-таки перебраться с пола на поверхность повыше и потеплее.

— Именно сейчас. — Голос Максима оставался ровным, но Соня чувствовала, как под этой ровностью клокочет раздражение. Оно шло от него волнами, кислотными, едкими, и жгло Соне кожу. — Мы улетаем скоро. А ты…

— Я не полечу, — перебила Соня.

Рывком вскочила на ноги и опустилась на мягкую подушку их кухонного стула. Она сама выбирала и гарнитур, и текстиль, и все эти округлые ложечки с вилочками для десертов. Максим дал ей доступ к зарплатной карточке, и она просто вбивала реквизиты в поле заказа, а потом ждала доставку и радовалась каждой, как ребенок. Максим наблюдал за ней и посмеивался — мол, такая ты барахольщица, Сонька, — но она не обижалась. Да, барахольщица, но так приятно утром выходить на кухню, в которой все сделано удобно и красиво, и подушечка настолько мягкая, что можно садиться на нее голышом. Мы же всегда будем ходить тут голые и счастливые, да, Максим? Максим? Почему ты смотришь на меня округлившимися глазами? Почему сжал кулаки? Почему у тебя по шее и щекам пошли красные пятна?