Thornbird - Эль Кеннеди

Внутри всё сжимается. Я даже не могу представить, что ему нужно, но я знаю, что это не к добру. Мой отец не связывался со мной с тех пор, как отправил то третье и последнее письмо, когда мне было четырнадцать. По крайней мере, я так думаю. После того как я разорвала письма, я сказала бабушке, что если он когда — нибудь попытается связаться со мной снова, мне это неинтересно.

Наверное, логично, что он сделает последнюю попытку перед тем, как покинуть этот мир.

Я уже собираюсь сказать адвокату, чтобы он шёл к чёрту, когда Мэгги продолжает тихим, бесстрастным голосом.

— Он хотел узнать, будешь ли ты присутствовать на казни.

Торн — укол

Меня выворачивает. В прямом смысле. Мне приходится сдерживать горячую волну рвоты, клокочущую в горле.

— Он... что?

Сострадательный взгляд тёти подтверждает — мне не послышалось.

— Нет, — выпаливаю я. — Зачем ему вообще спрашивать меня об этом?

И каким же больным, извращённым человеком я должна быть, если отвечу: Конечно! Отличный способ провести субботу!

— Я знаю, — спокойно говорит она. — Я так и сказала мистеру Беркли. Но мне показалось, что я должна передать это тебе, раз уж он твой отец. И адвокатам нужен ответ сегодня к полудню, потому что нужно организовать всё для процедуры.

— Зачем я им там нужна? Я несовершеннолетняя. Это вообще разрешено?

— Разрешено, да. И я не знаю, зачем, но подозреваю, что это потому, что тела так и не нашли. Они надеялись, что перед смертью он расскажет, где их спрятал. Но он не рассказал, и я думаю, их надежда в том, что если ты будешь там, возможно, он...

Она замолкает, но я могу заполнить пробелы. Возможно, у него проснётся сострадание, и он даст этим семьям покой.

Я в шоке смотрю прямо перед собой.

— Что ж, у тебя есть мой ответ. Это грёбаное «нет».

В наступившей тишине я решаю, что лучше пойду в школу, чем буду продолжать этот разговор.

— Это всё? — спрашиваю я напряжённым голосом. — Потому что у меня сейчас урок фотографии, и я не хочу его пропускать.

Когда она кивает, я тянусь к дверной ручке.

— Хорошего дня, дорогая...

Я закрываю дверь, прежде чем она успевает закончить. Я даже не могу притворяться вежливой сейчас. Каждый мой шаг эхом повторяет мысль: меня только что пригласили на казнь моего отца.

По спине пробегает дрожь, и мне приходится буквально стряхнуть её с себя. Я спешу внутрь и ныряю в офис, чтобы снова отметиться, хотя мы так и не покидали территорию школы.

За стойкой стоит старшеклассник — помощник директора. Парень азиатского происхождения, которого я уже видела на одном из своих уроков. Кажется, на уроке французского. У него неудачная стрижка: волосы на затылке торчат в разные стороны.

— Уже вернулась? — спрашивает он, ухмыляясь.

Я рассеянно киваю. Я думаю о казни. О том, как иду по длинному пустому коридору. Сижу в тускло освещённой комнате за стеклом. Встречаюсь взглядом с отцом. Смотрю, как он лежит на столе, бьётся в конвульсиях и хрипит, пока не испускает последний вздох.

— Алло?

Парень щёлкает пальцами.

Я моргаю, выходя из этого хоррора в моей голове.

— Прости?

Он смотрит поверх моего плеча в сторону двери.

— Я сказал, где твоя тётя? Это она должна тебя отметить. Ты не можешь сделать это сама.

— О, я... — Я тупо смотрю в пространство. Кажется, я не могу думать ни о чём, кроме того, что меня пригласили посмотреть, как умирает мой отец. — Она уехала.

Он отмахивается.

— Ладно, я разберусь. — Он что — то пишет в журнале. — Я Тай, кстати. Ты в моём классе французского.

— Ага. Привет. Я Райан. Я...

— Новенькая. Поверь, мы все знаем. — Он смотрит на часы. — Ты должна успеть на конец классного часа. Или просто болтайся где — нибудь до следующего урока. Увидимся на французском.

— Увидимся.

Я выхожу из офиса и пытаюсь вспомнить, где находится корпус искусств. После недели занятий я должна бы знать, но я иду в обход, потому что всё, о чём я могу думать, — это мой отец, бьющийся на столе, как рыба на пирсе.

Желчь жжёт горло, и я внезапно сворачиваю к ближайшему туалету, не в силах сдержать тошноту. Я едва успеваю добежать до унитаза.

Когда я избавляюсь от каждого кусочка завтрака, то полощу рот и достаю из сумки мятную конфету. Затем я изучаю своё отражение в зеркале, надеясь, что не выгляжу как девушка, которую только что пригласили посмотреть, как её отец умирает от смертельной инъекции.

Я успеваю на урок фотографии за несколько минут до звонка и сажусь за стол. Желудок всё ещё скручивает, но по крайней мере в нём ничего не осталось, и меня больше не вырвет. Мистер Хикс раздаёт листы с заданием для нашего следующего проекта, но бумага передо мной расплывается, слова полностью теряются.

— Райан? — Голос Мар пробивается сквозь мой туман.

Я моргаю, понимая, что она разговаривала со мной. Она сидит рядом, набрасывая идеи для проекта, и смотрит на меня с ожиданием.

— Что?

— Что думаешь о моей идее? Я подумывала сделать серию об отражениях — типа зеркала, вода, окна, что — то в этом роде.

— О. Да, — бормочу я, не совсем понимая, что она говорит.

Я всё ещё в том внедорожнике с тётей, получив это жуткое приглашение. Сердце колотится, и как бы я ни старалась, я не могу сосредоточиться ни на чём другом.

Мар явно ждёт более развёрнутого ответа. Когда я не даю его, она хмурится.

— Ладно. А что насчёт твоего проекта? Ты решила, что будешь делать? Ты могла бы использовать то фото с птицей, да? То, что показывала мне на прошлой неделе?

Я знаю, что должна сказать что — то — что угодно, — но мои мысли слишком спутаны, внутренности всё ещё скручивает.

— Эй, ты вообще слушаешь? — Голос Мар становится резче, и когда я наконец смотрю на неё, в её взгляде читается обида.

— Извини. У меня много мыслей в голове, — говорю я.

Она снова ждёт, что я продолжу, но я не знаю, что сказать. Я не могу рассказать ей о казни, об убийце, который меня породил, о мерзком чувстве в желудке.

Она вздыхает, отворачиваясь от меня. Я знаю, что расстроила её, но не могу заставить себя объясниться. Не могу даже придумать правдоподобную ложь.

И вот, когда я уже