Моряк - Ларс Кеплер

Он включает запись, смотрит, лоб покрывается потом, сердце бьётся сильнее. Ещё до конца ролика Роберт быстро идёт в глубину гаража, наклоняется над сливом в полу, его рвёт. Он сплёвывает и вытирает рот жёсткой губчатой тряпкой.

— Чёрт, чёрт… проклятье… Jesus and Mary Chain… — выдыхает он.

Одной рукой опирается о стену, ждёт, затем берёт шланг, промывает место вокруг слива, полощет рот и снова сплёвывает.

• • •

ПОЛИЦИЯ:

Фанни Мунтер и её коллегу Лукаса Фредрикссона вызвали к начальнице Национального оперативного отдела полиции (NOA).

Они молча идут по длинному коридору восьмого этажа мимо кабинетов и стеклянных стен следственных комнат.

Копировальный аппарат с грохотом быстро выплёвывает листы.

Они останавливаются перед закрытой дверью, стучат и ждут.

Кто-то смеётся в кабинете позади них.

Фанни получает сообщение от отца:

«Ужин в половине восьмого подходит? Думал приготовить пасту с трюфелями, которую ты любишь».

Она выключает звук и убирает телефон в карман.

Свет под потолком на секунду едва заметно меркнет.

Лукас тщательно заправляет рубашку в брюки и застёгивает верхнюю пуговицу блейзера.

Секретарь с нейтральным лицом открывает дверь и впускает их в большой кабинет начальницы — огромный персидский ковёр табачных оттенков, тёмная лакированная деревянная мебель, коричневые кожаные кресла.

Грете Розенпарк пятьдесят восемь, у неё тонкие губы, радужки цвета льда и строгая складка между бровями, как нетерпеливый мазок мастихином. Волосы уложены в идеальное каре с сединой, и, как обычно, на ней костюм с юбкой, белая блузка и чёрные лодочки.

Грета никогда не улыбается — даже на собственной свадебной фотографии на столе, где её тощий муж пытается компенсировать это слишком широкой зубастой улыбкой, думает Фанни.

Грета не предлагает им сесть, не предлагает выпить, а только подзывает к столу, как недовольный судья.

— Все уважают твоего отца, Фанни, — говорит Грета. — Но ты не твой отец. Ты не Макс, ты Фанни, и тебе ещё многое надо доказать.

— Она хороший сотрудник, — тихо говорит Лукас.

— Приятно, что ты это говоришь, — кивает начальница. — Но у вас двоих документально подтверждённые сложности с сотрудничеством. Вы больше десяти раз просили поменять напарника… ругаетесь, сквернословите и говорите неприемлемые вещи.

— Неприемлемые вещи в основном говорю я, — поправляет Фанни.

— Да, — шепчет Лукас.

— Но только потому, что приходится выражаться доходчивее… иначе этот слепой идиот не понимает даже очевидного, — доброжелательно добавляет она.

— Полиция — большое ведомство, — невозмутимо объясняет Грета. — Ничего не будет работать, если мы не сотрудничаем и не соблюдаем субординацию.

— Простите, если я выражаюсь…

— А формально, Фанни… Лукас твой начальник, — перебивает Грета.

— А формально я ещё должна помогать ему стряхивать последние капли после того, как он пописает, иначе и это сам не сделает, — говорит она с ожидающей усмешкой.

— Смешно, — бормочет Лукас.

— Фанни, если честно, трудно понять, какой реакции ты ждёшь на такие слова, — спокойно говорит Грета.

— Я преувеличиваю, — признаётся она. — Лукас умный, обычно полицейский лучше меня и большинства других… Но он такой до невозможности спокойный, ему надо рассмотреть всё со всех сторон, время идёт, ничего не происходит. Иногда я подношу зеркало к его губам, чтобы убедиться, что он не умер.

— Послушайте. Следующее крупное дело, которое попадёт на стол комиссии, я отдаю вам, — говорит Грета и на несколько секунд закрывает глаза. — Если вы и тогда не сможете работать вместе… так, чтобы мне захотелось бежать через луг и обнимать вас, станете дорожными полицейскими.

— Мы услышали. Справимся, всё будет хорошо, — говорит Фанни.

— Лукас?

Он опускает взгляд и одной рукой снимает колоду.

— Вам трудно держать руки спокойно? — спрашивает Грета Розенпарк.

— Нет, простите, просто дурная привычка, — отвечает он и быстро убирает карты во внутренний карман блейзера.

— Решение за тобой, — говорит Грета.

— Готов попробовать в последний раз, — отвечает он.

За несколько месяцев до того, как стало известно об их переводе в престижное национальное подразделение полиции, Фанни случайно услышала разговор на встрече коллег после работы, на которую сначала отказывалась идти.

Лукас стоял у бара с несколькими их общими коллегами и говорил, что Фанни сделала карьеру через постель, потому что встречалась с мужчиной из руководства.

Когда через неделю она потребовала объяснений, Лукас рассказал, что собирался пригласить её на свидание как раз тогда, когда она начала встречаться с тем мужчиной. Он не стал оправдываться алкоголем, а признал, что хотел быть «одним из парней» и говорил так, как говорят они, хотя всё время чувствовал мерзкий привкус во рту.

Он признался, что был идиотом, сказал, что ему стыдно, и раз тридцать попросил прощения.

• • •

АДВОКАТ:

Ночью Роберту Кварнстрёму пришлось принять и «Стесолид», и снотворное, чтобы уснуть, а утром — тридцать миллиграммов амфетамина, чтобы быть в состоянии доехать до следственного изолятора Крунуберг.

Теперь он сидит в изолированной комнате для свиданий и чувствует, как под рубашкой из подмышек начинает течь пот.

Окно за решёткой полосато от высохшей грязи после дождя. Небо над крышами серое, как дым пожара.

Роберт рассеянно листает материалы окружного суда и приговор, пьёт воду из небелёного бумажного стаканчика и ставит его на исцарапанный сосновый стол.

Дверь открывает сотрудник изолятора. Лауритс Гранд входит в мешковатой тюремной одежде и садится.

Он небрит, волосы зачёсаны назад водой, глаза красные.

Дверь закрывают снаружи, замок металлически щёлкает.

— Роберт, какого чёрта, — стонет он.

— Знаю. Мы уже запросили разрешение на апелляцию, сегодня начинаем готовить жалобу, сразу берёмся заново…

— Но я не понимаю. Я же невиновен. Почему мне не верят?

— Они полностью…

— Я не убийца, — перебивает Лауритс. — Я невиновен, не могу здесь сидеть. Я не делал того, в чём меня обвиняют.

— Суд полностью принял версию обвинения. Мне казалось, мы разбили все доводы, но заседатели действительно были не на нашей стороне.

— Это же полное безумие, — говорит он и трёт лицо ладонями.

— Лауритс, я ведь предупреждал: первая инстанция всегда зыбкая почва, настоящая проверка начинается в апелляционном суде.

— Меня это ужасно напрягает. А если и там осудят? Пожизненное, двадцать лет. Я не могу сидеть двадцать лет, я ничего не сделал.

— Знаю, Лауритс. Я тебя знаю уже… сколько? Почти пятнадцать лет.

— Ты друг — и