Провалы - Ольга Птицева
Соня посмотрела на нее:
— Ты серьезно?
— Я очень боялась все это время, — сказала Ника. — Была уверена, что со мной что-то не так. Что я слышу то, чего нет. Что надо срочно выпить таблетку, сходить на прием, откалиброваться. — Она скривила угол рта. — А сегодня оказалось, что мир просто шизанутый. Он, а не я.
— Мир шизанутый, — повторила Соня. — Не могу сказать, что это меня успокаивает, но точно освобождает…
Ника посмотрела на нее — долго, чуть прищурившись.
— Им надо помочь, — сказала она.
Соня не сразу поняла.
— Кому?
— Тем, кто уже провалился. — Ника кивнула куда-то в сторону. — И тем, кто может провалиться в любой момент, пока стабилизаторы долбаных домов разрушаются. Надо просто придумать как.
Ника не выглядела ни героически, ни особенно воодушевленно, но и перепуганной тоже не была. Вокруг нее будто рассеялись все примеси и осталось только ощущение порядка — как в разобранной от хлама комнате.
— Вдруг мы тоже провалимся, тогда что?
Ника пожала плечами:
— Разберемся по ходу.
Соня не нашлась что ответить. Ника слезла с подлокотника, вытащила из кармана наушники-капельки, кивнула Соне и вышла в коридор. Но в дверях она остановилась. Помедлила. Обернулась. И Соня, сама не зная зачем, шагнула к ней, обняла неловко и кратко, только и успела удивиться, что тонкая Ника на ощупь оказалась крепкой и устойчивой.
— Попробуй удержаться за что-нибудь, — попросила Ника ей в плечо. — Хотя бы до завтра. Завтра соберемся и придумаем, что делать.
Дверь закрылась. Соня осталась в прихожей. Удержаться. Удержаться.
Она потрогала стену. Старые обои, чуть шершавые и немного влажные. Потом провела рукой по дверному косяку — лак давно облез и царапал пальцы. Прошла на кухню, оперлась ладонями на подоконник. Дерево нагрелось от солнца. Удержаться? Ладно. В комнате Соня остановилась у стула — того самого, который Виктор чинил прошлой ночью. Взялась за спинку обеими руками. Толкнула. Стул послушно поддался ее движению. Она качнула сильнее. Стул поскрипывал, но не жаловался. Втулка с внутренней резьбой, вставляется в отверстие, распирается при затяжке болта. Кажется, Виктор объяснял работу анкера именно этими малопонятными словами.
Соня перевернула стул.
Ножки торчали вверх. Соня присела на корточки. Нашла ту самую ножку — правая задняя. Втулка сидела плотно, но болт торчал чуть криво — на полвитка, не больше. Соня крутила его пальцами, пока резьба не пошла легче, потом еще, потом вывернула совсем. Металл лег в ладонь. Маленький. Латунный. Теплый от ее пальцев — или уже был теплым сам по себе. Анкер.
Соня зажала его в кулаке.
Статус неизвестен
Соня не планировала заходить к нему одна.
Она вообще не планировала возвращаться в «Светлый Дом» без остальных — Виктор ни за что бы не одобрил, — но автобус до пансионата шел с двумя пересадками прямо от остановки у дома Ольги, и Соня оказалась внутри раньше, чем успела придумать себе объяснение. Просто вышла из подъезда и поехала. Анкер лежал в кармане платья.
На ресепшене сидела другая медсестра — молодая, с хвостиком пегих волос, уткнулась в телефон и мелко трясла ногой в резиновой тапочке. Соня поздоровалась, назвала фамилию и добавила, не соврав ни слова: я уже была здесь с Виктором Геннадьевичем. Медсестра кивнула и указала на журнал. Соня расписалась. Все.
По коридору она шла медленно, считая номера палат. За белыми дверями звучало то бормотание телевизора, то глухое покашливание, то тихий разговор. Из палаты Геннадия Петровича не доносилось ни звука. Соня остановилась, прислушалась к себе. Тихо. Никакого гула ни изнутри, ни снаружи. Вдохнула поглубже — обычная больничная химия и запах лаванды, перебивающий хлорку. Соня толкнула дверь.
Геннадий Петрович не спал.
Он сидел на краешке кровати и смотрел перед собой. Или не смотрел — взгляд был направлен в невидимую точку. Руки лежали на коленях, пальцы время от времени подрагивали. На тумбочке стояла непроливашка с водой. Соня прикрыла за собой дверь. Первое, что она почувствовала, — даже не страх, а усталость. Такая старая и плотная, что почти материальная: как пыль на вещах, которые перестали трогать. Геннадий Петрович устал так давно, что уже забыл, каким бывает отдых.
— Геннадий Петрович, — негромко позвала его Соня.
Он не шевельнулся.
Она сделала шаг. Еще один. Старик смотрел сквозь нее, и Соня уже хотела присесть рядом и просто подождать, когда он вдруг заговорил — не с ней.
— Я сказал: прекратите. — Тон был жесткий, приказной, совсем не вязавшийся с обмякшим телом. — Немедленно прекратите. Я пришлю проверку. Вы понимаете, что вам за это будет? Я пришлю проверку, и вас закроют, я обещаю.
Соня замерла. Геннадий Петрович не смотрел на нее. Он смотрел в угол — левый дальний, где стояла тумбочка и к полу свисала занавеска в мелкий кружевной цветок.
— Я сказал: немедленно. Слышите вы меня? — Он поднял руку — это было такое усилие, что Соня почувствовала тяжесть в своем плече. — Я требую, вы поняли? Я тре…
Рука опустилась. Из горла старика вышел шипящий звук, как из проколотой шины.
— Отпустите хотя бы пацана, — жалобно попросил он. — Пацана отпустите, пожалуйста. Он еще маленький. Он не понимает. Пожалуйста.
Слезы потекли по морщинистым щекам, заполнили рытвины, разгладили лицо, сделав Геннадия Петровича почти юным, ужасно встревоженным, бесконечно уставшим. Соня достала из кармана анкер. Пока она ехала в автобусах, анкер нагрелся от ее ладони. Соня осторожно подошла к кровати. Присела рядом. Взяла сухую руку Геннадия Петровича и вложила в нее крепление.
Старик не шелохнулся. Но пальцы тут же сомкнулись вокруг металла. Потом замерли. Потом сжались по-настоящему. Соня ждала. Геннадий Петрович медленно опустил взгляд — с угла на свою руку.
— Что это? — строго спросил он.
— Анкер, — подсказала