Провалы - Ольга Птицева

Старик раскрыл ладонь. Осмотрел латунную втулку. Потом снова сжал пальцы.

— Виктор? — спросил он. — Где он? Он приехал?

— Он был здесь недавно, но сейчас я приехала одна.

Геннадий Петрович откинулся на подушку, прикрыл глаза. Усталость в нем никуда не делась, но ее края стали мягче — не такими острыми. Соня сидела рядом и ждала. Чувствовала, как ее собственная тревога потихоньку утихает и перестает металлически позвякивать.

— С кем вы разговаривали? — спросила она наконец.

— С паучихой.

— С паучихой, — повторила Соня.

— Да. — Пауза. — Она не слушается. Она давно не слушается. Раньше слушалась, когда дома стояли. А теперь дома нет, и она совсем разошлась.

И отмахнулся свободной рукой, как от соседа, которому в сотый раз надо объяснить правила парковки, пока он снова паркует машину в клумбе.

— И где эта паучиха? — спросила Соня.

— В Провале, — старик глянул с раздражением. — Где же еще она может быть? Сидит в Провале, силы из людей сосет…

Соня чуть подалась к нему.

— Геннадий Петрович, — позвала она осторожно. — Те люди, которых забрала паучиха, — они до сих пор живы?

Старик поднял на нее глаза. На секунду — только на секунду — в его взгляде появилась ясность. Он посмотрел на Соню так, как смотрел бы здоровый человек: внимательно, даже оценивающе, но потом взгляд снова поплыл, и старик начал плакать. Плечи у него затряслись. Из горла вырвался тяжелый хрип. Высохшее от болезни тело просто не могло вместить в себя столько рыданий. Соня испугалась, что старик сейчас пойдет трещинами, как потолок в комнате Ольги, а из них хлынет соленая вода и смоет Соню в приоткрытую форточку.

— Геннадий Петрович. — Она положила руку на трясущееся плечо.

И тут же окунулась в ледяную прорубь. Соня знала, что нужно держать себя отдельно, но чужое горе не спросило разрешения. Сначала — рассеянный страх, будто сразу за все, от анализов до состояния мира. Поверх него — ледяная вина, как грязный и тяжелый прошлогодний снег у самого забора. И следом — такая грусть, что у Сони подкосились бы ноги, если бы она не сидела. Четыре счета. Выдох. Я не он. Это его. Это очень давно болит, и это его.

Когда Соня наконец смогла сфокусировать взгляд, то комната сузилась до дальнего левого угла, все остальное продолжало быть зыбким. Только занавеска легонько шевелилась на ветру. Медленно открылась дверца тумбочки. А от пола к потолку повисли нити. Тонкие, почти прозрачные, переплетенные так плотно, что за ними не видно было стены. Паутина. Из ее переплетений за Соней наблюдали глаза. Много маленьких, красных, внимательных глаз. Соня насчитала восемь, потом перестала считать.

— Нет, — тихо сказала она себе. — Это не по-настоящему, так не может быть.

Геннадий Петрович потянулся и переложил анкер из своей руки в Сонину. Паутина тут же растворилась. Угол снова был просто углом. Тумбочка, занавеска, белая стена.

Соня медленно выдохнула.

— Анкер нужен вам, чтобы защититься от паучихи? — поняла она.

Геннадий Петрович забрал анкер, прижал к груди и мелко закивал в ответ.

— Анкер поломался. — Его голос стал глухим и плоским. — Не работает. Я анкер. Я анкер был. Меня не стало — все сломалось тоже. Сразу. Пацан в паутину попал — раз. Девочка попала — два. Тетечка попала. Парень попал. — Он загибал пальцы, шевелил губами. — Бьются, бьются. Некому достать. Некому, некому.

— Подождите. — Соня накрыла его руку своей. — Они бьются — значит, живые?

Старик перестал кивать. Посмотрел на нее.

— Живые мучаются, — сказал он. — Как умрут — я пойму. Мучиться перестанут. А пока бьются.

— Значит, живые.

— Живые, живые, — он снова начал кивать, торопливо, — живые мучаются, конечно, живые, некому достать только, некому, некому…

Соня сжала его руку. Сквозь кожу проступали знакомые вина, страх и усталость без дна. Но сейчас Соня не пыталась от этого отстраниться. Просто сидела и разделяла ледяную талую воду, чтобы Геннадий Петрович смог вынырнуть из нее хоть ненадолго.

— Как же им помочь? — спросила Соня, чуть отдышавшись.

Геннадий Петрович не отвечал так долго, что Соня решила — ушел, опять ушел туда, откуда до него уже не докричаться. Она даже подняться уже хотела, предложить старику воды или позвать медсестру, но Геннадий Петрович заговорил:

— Провал надлежит закрыть, — сказал он твердым голосом. — Предварительно очистив свищ от некротических тканей.

Соня тяжело сглотнула, уточнила:

— От некротических — это от каких?

— От всего, что гниет, — нетерпеливо объяснил старик. — От всего, что давно уже мертво, а пространство все это держит, потому что ригидно, так понятней? — Соня неуверенно кивнула, старик продолжил. — Отмершее нужно убрать. Тогда Провал закроется чисто.

— Понятно, — сказала Соня, не понимая абсолютно ничегошеньки из услышанного.

Геннадий Петрович замолчал. Пальцы его на анкере расслабились, потом сжались снова.

— Геннадий Петрович. — Соня подалась чуть ближе. — Как нам быть без того, кто умеет закрывать Провалы? Как нам быть без анкера?

Старик поднял на нее глаза. Выдерживать его тяжелый взгляд было практически невыносимо, но Соня вцепилась в край кровати и не дышала, пока Геннадий Петрович не моргнул первым. Он взял ее руку — аккуратно, как берут что-то хрупкое, — и вложил в нее анкер. Латунная втулка была теплой от его ладони. Накрыл ее руку своей. Замер так.

— Есть у тебя анкер, девочка, — сказал он. — Без него Провал уже давно насытился бы и схлопнулся.

Соня смотрела на их сцепленные руки. Его — крупные, сухие, со старой мозолью на среднем пальце правой. Ее — маленькие, с ободранными заусенцами, с тонкой красной полосой там, где она оборвала ноготь до мяса.

—