Thornbird - Эль Кеннеди

Мне не нужно поднимать глаза, чтобы знать, что она в ярости.

— Не слушай их, дорогая. Ты была ребёнком. Это не твоя вина.

Мои ноги кажутся ватными, когда я опускаюсь на пассажирское сиденье.

— Дай мне запереть офис, и мы поедем домой, — обещает она, и затем уходит, провожая агентов ФБР из офиса. Из машины я не слышу, что она им говорит, но могу догадаться. Жёсткая линия их плеч, когда они направляются к своему внедорожнику, говорит мне, что они получили ещё один разнос от Мэгги Шипли.

По дороге домой моя тётя смотрит прямо перед собой и говорит:

— Возможно, письмо будет иметь для тебя больше смысла позже.

Острая боль пронзает мою грудь. Она хочет, чтобы я снова его прочитала? Значит, она думает то же самое, что и агенты. Что я — единственная, кто может сказать миру, где мой отец спрятал своих жертв.

Мой желудок переворачивается при мысли о том, чтобы перечитать его предсмертную записку. Перечитать его безумные мысли, перебирая слово за словом, пытаясь расшифровать, понять бред сумасшедшего ума.

Когда Мэгги въезжает на подъездную дорожку и глушит двигатель, я смотрю на неё.

— Можешь положить это... — Я указываю на конверт, торчащий из её сумочки. — Может, в свой кабинет или куда — то ещё? Я не хочу, чтобы он лежал в моей комнате, где Жасмин может его увидеть.

— Конечно. Дай мне знать, если или когда захочешь перечитать его снова. Но не заставляй себя. Не торопись.

К тому времени, как я вхожу в дом, моё тело чувствует себя опустошённым. Как будто все мои нервы выжали и оставили сохнуть. Я опускаю голову и ныряю прямо в свою комнату. Жасмин следует за мной, окружает меня и засыпает вопросами о том, что случилось с Эвереттом. Очевидно, Никки рассказала ей, что я ходила к нему.

Я отвечаю уклончиво, обо всём. О моём разговоре с Эвереттом, о выдуманной поездке в город, которую мы с Мэгги должны были совершить, чтобы подготовиться к воскресному показу дома. Только когда я симулирую головную боль и начинаю готовиться ко сну, Жасмин отстаёт. Вроде бы.

Я уже зарылась под одеяло, когда она говорит:

— Мы всё ещё идём на лесопилку в субботу, да?

Мой голос приглушён одеялом.

— Ага, конечно. — Слова звучат глухо, застревая в горле. Ощутимое возбуждение Жасмин только усугубляет ситуацию.

Я почти не сплю. Я ворочаюсь, лицо отца мелькает в моём сознании, превращаясь в разные образы. Эта записка... Зачем? Зачем он так со мной поступил?

Как он мог думать, что я буду охранять его драгоценные тела? Даже если бы я знала, где они, я бы никогда не стала их прятать. Хранить их в безопасности.

Он был безумен.

Должно быть, так и было. Я знаю, что он проходил психологические тесты. Я знаю, что его признали вменяемым и, следовательно, пригодным для тюрьмы, а не для учреждения для душевнобольных преступников.

Но он должен был быть безумным. Вменяемый человек не стал бы убивать семь женщин. Вменяемый человек не стал бы поручать своей дочери охранять их останки.

Я отчаянно пытаюсь выбросить его из головы, избавиться от ужасных мыслей, но каждый раз, когда я закрываю глаза, эти мысли возвращаются, держа меня в плену.

Мёртвые родители

Когда наступает утро, я чувствую себя так, будто меня переехал грузовик. Я сажусь в школьный автобус с кузенами, натягивая кофту плотнее, надеясь, что никто на меня не посмотрит. Я сажусь на своё место и замечаю парня в нескольких рядах впереди в чёрной куртке с фотографией моего отца из полицейского участка на спине. Это тот парень, Тревор. Гордый член фан — клуба Габриэля Торна.

Я съёживаюсь, пытаясь исчезнуть. Я так устала хранить этот секрет. Так устала всё время врать всем обо всём.

Я так хорошо научилась этому, что, наверное, даже не узнала бы правду, если бы она остановила меня на улице и поздоровалась.

Может быть, именно это случилось с моим отцом. Обман нарастал как снежный ком. Одна маленькая ложь вела к другой, пока он не начал жить двойной жизнью. Он держался, сколько мог, но в конце концов эти две половины смешались, и он уже не мог отличить, где заканчивается нормальный отец и начинается безумный убийца.

Когда мы наконец приезжаем в школу, мне кажется, что меня вот — вот стошнит. Я, пошатываясь, выхожу из автобуса и бреду к своему шкафчику. Мой разум настолько онемел, что я почти не замечаю, куда иду, пока не врезаюсь в широкую грудь Чейза Хедлунда.

— Ты только и делаешь, что сеешь разрушения, куда бы ни пришла, да, Шипли?

Я выхожу из своего штопора.

— Извини, — бормочу я, проходя мимо него.

К моему огорчению, он следует за мной по пятам.

Я подавляю раздражение, когда он идёт за мной к шкафчику.

— Что теперь, Чейз? Я сделала что — то новое, чтобы обидеть твоего лучшего друга Эверетта?

— Не знаю. Ты скажи. Сделала?

Этот разговор так же раздражает, как и всё остальное в нём.

Я устало выдыхаю, закрывая шкафчик с тихим стуком.

— Слушай, я не хотела причинить ему боль. Правда. Всё просто стало… сложно.

— Сложно? Ты играла с ним. Завлекала, а потом бросила.

— Какое тебе вообще дело? — парирую я. — Он твой лучший друг, хорошо, но тебе не обязательно контролировать его личную жизнь.

Челюсть Чейза сжимается.

— И каким образом вы вообще стали лучшими друзьями? — настаиваю я. — Как золотой мальчик и хулиган стали так близки? Объясни мне.

Он презрительно фыркает.

— Что, кто — то вроде Эверетта не может общаться с кем — то вроде меня?

— Ты должен признать, это нарушает все социальные правила... — Когда он не отвечает, я пожимаю плечами. — Ладно, окей. Не говори мне.

— Мы поддерживаем друг друга с детства. — Его тон неохотный, будто он скорее вырвет себе зубы, чем скажет мне это. — Для всех остальных это может выглядеть как странная дружба, но мы понимаем друг друга.

— Что у вас общего?

— Мёртвые родители, — резко говорит Чейз. — Его мать умерла, когда ему было семь. Мой отец умер от рака, когда мне было пять.

У меня двое мёртвых родителей. Я тоже могу быть в клубе?

Я заставляю саркастический голос в голове замолчать.

— Нам дали какой — то совместный проект во втором классе, сразу после того, как убили его мать. Я