Джейн из Лантерн-Хилл - Люси Мод Монтгомери

– Виктория, ты могла бы смотреть на меня, пожалуйста? И отвечай на вопрос. Ты же не проглотила язык, в самом деле.

Джейн подняла на нее яростный, непокорный взгляд.

– Я вырезала ее из газеты… Из «Субботнего вечера».

– Эта газетенка! – Бабушкин тон поверг «Субботний вечер» в непостижимые глубины презрения. – Где ты ее нашла?

– У тети Сильвии, – отозвалась Джейн, собравшись с духом.

– Почему ты вырезала это?

– Потому что она мне понравилась.

– Ты знаешь, кто такой Кеннет Говард?

– Нет.

– «Нет, бабушка», я бы попросила. Что ж, я не вижу смысла хранить фотографию незнакомого мужчины в комоде. Давай обойдемся без подобного абсурда.

Бабушка обеими руками подняла фотографию. Джейн подскочила к ней и схватила за руку.

– Бабушка, прошу, не рви ее. Я запрещаю. Она мне ужасно нужна.

И в ту же секунду осознала ошибку. Шанс вернуть фотографию и так был невелик, а теперь пропал вовсе.

– Ты окончательно сошла с ума, Виктория? – спросила бабушка, никогда в жизни не слышавшая в свой адрес «запрещаю». – Убери, пожалуйста, руку. А что насчет этого… – Бабушка решительно разорвала фотографию на четыре части и швырнула в камин. Джейн чувствовала, будто вместе с фотографией разрывается и ее сердце, и была в шаге от мятежной вспышки гнева, когда случайно посмотрела на мать. Бледная как мел, с разлетевшимися у ног оборванными лепестками роз. В ее глазах плескалась такая боль, что Джейн вздрогнула. Спустя секунду взгляд переменился, но Джейн не смогла его забыть. Она знала, что не может попросить маму объяснить загадку портрета. По непонятной для нее причине Кеннет Говард заставлял маму страдать. И почему-то этот факт запятнал и испортил все чудесные воспоминания о портрете.

– Только не дуйся. Иди в свою комнату и жди, пока тебя не позовут, – велела бабушка, недовольная выражением лица Джейн. – И имей в виду: люди, имеющие отношение к этому дому, не читают «Субботний вечер».

Джейн не могла смолчать. Оно само рвалось наружу.

– Я не имею отношения к этому дому, – сказала она и ушла в комнату, вновь ставшую огромной и одинокой, поскольку Кеннет Говард не улыбался там из-под носовых платков.

Вот и еще одна тема, которую нельзя обсудить с мамой. Стоя перед окном, Джейн чувствовала, будто состоит из одной боли… Мир жесток… каждая звезда смеется над ней… издевательски подмигивает.

– Интересно, – медленно проговорила Джейн, – был ли хоть кто-то счастлив в этом доме?

Потом она увидела луну: молодой месяц, совсем не похожий на тонкий серебристый серп, обычный для новолуния. В эту минуту он тонул в темном облаке на горизонте и казался большим, тускло-красным. Если когда-нибудь луна и нуждалась в полировке, то это сейчас. Через секунду Джейн унеслась прочь от своих горестей – на тридцать тысяч миль. К счастью, бабушка не могла ничего поделать с луной.

А потом случилась история с декламацией.

В школе Святой Агаты готовили небольшой концерт для семей учениц. В программе ожидался небольшой спектакль, музыкальные номера и выступления пары чтецов. Джейн втайне мечтала сыграть в пьесе, пусть даже в роли одного из множества ангелов, которые появлялись и исчезали, одетые в струящиеся белые одежды, с крыльями за спиной и самодельными нимбами. Но удача обошла ее стороной. Джейн подозревала, что она слишком костлявая и неуклюжая для ангела.

И тогда мисс Семпл предложила ей декламировать.

Джейн ухватилась за эту идею. Она знала, что читает вполне прилично. Вот он, шанс подарить маме возможность гордиться ею и показать бабушке, что все те деньги, которые она тратит на обучение, не потрачены впустую.

Джейн выбрала давно любимый стих, несмотря – а может, благодаря – его здешнему[7] языку: «Сын Матье»[8], и вдохновенно принялась его учить. Она репетировала в своей комнате, бормотала строчки из него повсюду, пока бабушка резким тоном не спросила, что она там шепчет. Тогда Джейн замолчала, точно воды в рот набрала. Никто не должен догадаться… ей хотелось устроить им сюрприз. Приятный и гордый сюрприз для мамы. Может, даже бабушка будет довольна, если она хорошо справится. Джейн знала, что в случае неудачи милости ей ждать не придется.

Бабушка повела Джейн в ателье в большом универмаге Мальборо – в комнату с обшитыми панелями стенами, с бархатными коврами и приглушенными голосами, – почему-то эта комната Джейн не нравилась. Там она всегда чувствовала себя так, будто ей не хватает воздуха. Бабушка купила ей новое платье. Очень красивое платье – нельзя было отрицать, что бабушка обладала отличным вкусом в том, что касалось платьев. Темно-зеленый шелк подчеркивал медный оттенок волос Джейн и ее золотисто-карие глаза. Джейн нравилась себе в этом платье и все отчаяннее хотела порадовать бабушку своей декламацией.

Вечером перед концертом Джейн места себе не находила от волнения. Ее беспокоил осипший голос. А если станет хуже? Однако хуже не стало – к утру все прошло. Но когда Джейн оказалась на сцене, впервые стоя лицом к зрителям, по ее спине пробежал противный холодок. Она и подумать не могла, что придет столько людей. На одну страшную секунду она подумала, что не сможет произнести ни слова. Но потом ей привиделись смеющиеся глаза Кеннета Говарда: «Забудь о них. Читай мне», – казалось, говорил он. Джейн смогла разлепить губы.

Удивлению обитателей школы Святой Агаты не было предела. Кто мог подумать, что эта стеснительная, неловкая Виктория Стюарт так хорошо декламирует, да еще и местный стих? Джейн испытывала восхитительное чувство единения со слушателями… осознание, что она покорила их… вызвала восхищение… вплоть до последней строфы. Прямо напротив она увидела маму и бабушку. Мама, в ее новых мехах из голубого песца и маленькой, сдвинутой набок винного цвета шляпке на голове, шляпке, которую Джейн так любила, выглядела больше испуганной, чем гордой, а бабушка… Джейн слишком часто видела это выражение лица, чтобы с чем-то его спутать. Бабушка была в ярости.

Последняя строфа, кульминация всего стихотворения, прозвучала плосковато. Джейн чувствовала, как огонь в ней гаснет, несмотря на долгие, сердечные аплодисменты и на то, что мисс Семпл прошептала ей за сценой: «Превосходно, Виктория, просто превосходно».

Но по дороге домой похвалы не звучали. Что было даже хуже, ей не сказали ни слова. Мама казалась слишком испуганной, чтобы говорить, а бабушка хранила холодное безмолвие. Уже дома она осведомилась:

– Кто тебя на это надоумил, Виктория?

– На что надоумил? – в искренней растерянности переспросила Джейн.

– Прекрати повторять мои вопросы, Виктория. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

– Мою