Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

В своих мемуарах «Вашингтон идет на войну» журналист-ветеран Дэвид Бринкли, внимательный наблюдатель за Вашингтоном, запечатлел волнение, предшествовавшее выступлению Черчилля в канун Рождества. По данным Секретной службы, до двадцати тысяч человек прошли досмотр, организованный военными, чтобы, как пишет Бринкли, увидеть «фигуру, которую почти никто в Вашингтоне не видел, но которая очаровала американцев своим лидерством, ораторским искусством, аппетитом к еде, сигарам и виски, своим остроумием. Он был там, и он выступил у рождественской елки».

Так как прямое цитирование выступлений на состоявшейся накануне пресс-конференции было запрещено, слова Черчилля, сказанные собравшейся толпе и транслировавшиеся всеми ведущими радиостанциями, стали первыми, которые американцы услышали от него с момента прибытия. Он начал с приветствия солидарности: «Соратники по борьбе за свободу!», лишь слегка изменив произнесенное несколькими минутами ранее приветствие Рузвельта: «Соратники в деле свободы!» Он намеренно с самого начала подчеркнул свою связь с Америкой: «Я провожу эти праздничные дни вдали от своей страны, вдали от своей семьи, но я не могу сказать, что чувствую себя вдали от дома. Будь то кровные узы по материнской линии, или дружеские связи, которые я обрел здесь за долгие годы активной жизни, или же величие чувства товарищества в общем деле великих народов… Я не могу чувствовать себя чужим здесь, в сердце и в высшей точке Соединенных Штатов». Слова эти вызвали живейший отклик, они передавали отрезвляющее ощущение этого «странного Рождества», мира, «схватившегося в смертельной схватке», «ужасного оружия», множащихся жертв кровавой бойни, «зверских амбиций» и «смертоносной похоти» врага. Однако ближе к концу слова Черчилля стали отражать главный смысл этого события: «Пусть у детей будет ночь веселья и смеха. Пусть Дед Мороз радуется их играм. Давайте и мы, взрослые, в полной мере разделим с ними их безоглядные радости, прежде чем вновь обратимся к суровой задаче и грозным годам, которые лежат перед нами, мы, полные решимости, что благодаря нашим жертвам и смелости дети наши не будут лишены будущего и права жить в свободном и достойном мире». Как и во многих других своих речах, произнесенных с тех пор, как он стал премьер-министром, Черчилль сочетал уверенность в победе с признанием реальности войны. Он говорил не о туманном будущем, а о «грозных годах, которые лежат перед нами», годах, которые они с Рузвельтом обсуждали и планировали.

И в самом деле, после церемонии зажжения праздничных огней, которая включала в себя выступление военного оркестра, рождественские гимны, молебен католического епископа и приветствия скаутов – девочки и мальчики, Черчилль и Рузвельт до конца дня практически не расставались – с шести вечера до полуночи. Не считая коктейля и ужина, только одна встреча из четырех в расписании Рузвельта в канун Рождества упоминается в официальном отчете. Полковник Лесли Холлис, секретарь британского комитета начальников штабов, записал короткий меморандум из четырех пунктов о встрече с командующими ВМС по ситуации на Тихоокеанском фронте. Этот доклад вызвал в высших эшелонах американской армии такой переполох, который на следующий день, в Рождество, чуть было не привел к отставке Стимсона с поста военного министра. Работая вместе в Белом доме, Черчилль и Рузвельт рассматривали идеи и операции, которые их военные советники могли поставить под сомнение или полностью отвергнуть. В данном случае показавшийся американцам оскорбительным и подстрекательским фрагмент из меморандума Холлиса сообщал о якобы высказанном Рузвельтом «пожелании» отправить британский воинский контингент на Филиппины и о его мнении, «что существует слишком малая вероятность того, что сухопутные и воздушные подкрепления, направляющиеся сейчас из США через Австралию, смогут прибыть к месту назначения». Он считал, что сражающиеся там войска должны быть усилены любым способом, который наилучшим образом послужит совместному делу на Дальнем Востоке».

В дневниковой записи Стимсона от 25 декабря приходящееся на этот день Рождество даже не упоминается и праздничное настроение в ней начисто отсутствует. Пока Черчилль и Рузвельт отсиживали в вашингтонской методистской церкви Foundry «национальную рождественскую службу», сопровождавшуюся пением никогда ранее не слышанного Черчиллем гимна «O Little Town of Bethlehem», Стимсон негодовал, что Рузвельт рассматривает возможность «передачи британцам задачи наших предполагаемых подкреплений для генерала Макартура». Гнев Стимсона по поводу «удивительного документа» нарастал в течение дня, и он позвонил Гарри Гопкинсу, который в то время был ближайшим советником Рузвельта по военным вопросам, с угрозой уволиться. Проворный «Гарри-Хоп» быстро «перезвонил мне, сказав, что он передал мои слова президенту в присутствии Черчилля, и они отрицали, что какие-либо подобные предложения действительно были сделаны. Тогда я зачитал ему выдержки из документа… и он сказал, что они, безусловно, подтверждают мою точку зрения».

Раздражение Стимсона в адрес Черчилля продолжало нарастать, и позже, в тот же рождественский день, он сделал в дневнике еще одну запись, на сей раз уже с обобщающим административным выводом: «Этот инцидент показывает опасность слишком вольного обсуждения важных вопросов международной значимости без обязательного присутствия военных и военно-морских советников президента». Ветеран госслужбы на самом высоком уровне, с опытом кабинетных интриг, он опасался, что обнародование меморандума «доставило бы президенту массу неприятностей, если бы он попал в руки недружественной прессы». С первого визита Черчилля и до конца войны военный министр часто расходился во мнении с британским премьером, и личный дневник служил ему основным каналом выражения своей критики и недовольства.

Контраст в подходах Черчилля и Рузвельта мог нервировать такого человека, как Стимсон, хотя он ни в коем случае не был человеком ограниченным или косным. Уже на следующий день он написал в дневнике, что Черчилль в Капитолии «произнес великолепную речь, и я думаю, что она принесет большую пользу стране». Тем не менее некоторые британцы из сопровождения Черчилля разделяли опасения Стимсона относительно Рузвельта. Подполковник Иэн Джейкоб, неоднократно ездивший с Черчиллем в зарубежные поездки (а позже ставший генеральным директором Би-би-си), вел откровенный дневник во время визита в Вашингтон в конце 1941 и начале 1942 года. Отметив, что, в отличие от премьер-министра, «президент никогда не имел на своих встречах стенографистов», Джейкоб, сам официальный стенографист, заметил: «Президент – очень впечатляющий человек и, похоже, находится в наилучших отношениях со всеми своими советниками». Однако уже в следующих предложениях он подвергает Рузвельта суровой критике: «На фоне премьер-министра он [Рузвельт] – ребенок в военных делах и, очевидно, плохо понимает, что можно и чего нельзя делать. Похоже, он не понимает, насколько отстала его страна в подготовке к войне и насколько плохо подготовлена его армия к ведению крупномасштабных операций».

Нанеся этим резким замечанием первый удар, Джейкоб, которого Черчилль причислял к членам своего «тайного круга», жалуется,