Таитянка из Кронштадта. Жизнь Бэлы Казарозы, артистки - Леонид Абрамович Юзефович
Между тем, «Дом интермедий» вступил в полосу упадка. Деньги кончились, сборы не покрывали расходов. Начались обычные закулисные дрязги: трудяги Потемкин и Гибшман ненавидели легкомысленных эстетов Кузмина и Сапунова, назревал конфликт между Мейерхольдом, рассматривавшим новый театр как платформу для творческих исканий, и Прониным, собиравшимся сделать из него коммерческое кабаре без претензий на роль флагмана театрального искусства. Вскоре после «Праздника арлекинов» они окончательно разругались, и Мейерхольд, хлопнув дверью, покинул особняк на Галерной. Кузмин с Сапуновым последовали за ним, актеры начали разбредаться.
«Шарф Коломбины» выдержал 45 представлений, «Обращенный принц» – 20. Для частной антрепризы не так уж плохо, но в 1920-х Мейерхольд политически грамотно объяснял закрытие «Дома интермедий» тем, что «бюрократическому Петербургу не нужен был этот невовремя возникший театр; лощеному хаму царской России нужен был кабак, и их много было, таких кабаков, – „Медведь“, „Контан“, где офицеры стреляли в тех, кто не поднимался со стула при пении царского гимна».
Это писал уже не Доктор Дапертутто с его крамольными, по советским понятиям, мечтаниями об идеальном театре без зрителя, не вдохновенный фантазер, складывающий слово «вечность» из Коломбин, Арлекинов, Пьеро и возносящихся в эмпиреи принцев, а член ВКП(б) с 1918 года, «почетный красноармеец», руководитель государственного театра имени самого себя.
К весне 1911 года Казароза осталась у разбитого корыта. Осенью Мейерхольд повез часть труппы на гастроли в Москву, где и показал Станиславскому «Шарф Коломбины», но ее в эту поездку не позвали. Она переживала бы случившееся куда тяжелее, если бы не поддержка мужа – на двадцать втором году жизни Казароза третий год была замужем.
Мейерхольд вспоминал, что, когда ей приходилось покидать сцену под «жиденькие хлопки» занятых едой слушателей, какой-то человек, «хотевший считать пульсацию переживаний своей возлюбленной, стоял у дверей ее холодной уборной и сквозь стон и слёзы непризнанной артистки слышал много раз повторяемое: „я никому не нужна“».
Кавалер, терпеливо ждущий в коридоре, чтобы проводить зареванную артистку домой, не назван по имени. Ни разу не прозвучало оно и в воспоминаниях друзей Казарозы. Даже ее родной брат, мой дед, никогда не упоминал о первом муже, но при внимательном взгляде этот человек-невидимка постепенно выступает из окутавшей его тьмы.
Последнее представление «Дом интермедий» дал 5 мая 1911 года, а уже в июне Казароза в поисках работы обратилась в театральное агентство Екатерины Рассохиной, устраивавшее артистам ангажементы. Песни Кузмина для широкой публики не годились, поэтому, заполняя анкету, она предложила себя как концертную исполнительницу разученных с Томарсом и еще не забытых арий Снегурочки, Джильды, Лакмэ, Церлины и Прилепы с ее кукольной песенкой про «миленького дружка, любезного пастушка». Новость тут одна: анкета заполнена от лица не Бэлы Казарозы-Шеншевой, а Бэлы Шныревой-Казарозы.
Первое, что приходит на ум,– неправильное написание или прочтение ее девичьей фамилии. Обе фамилии, Шеншева и Шнырева, начинаются на Ш, оканчиваются на – ева и содержат по семь букв – при механическом переписывании или рассеянном чтении ошибиться легко. В этом случае Шнырев – не живой человек, а фантом вроде тыняновского поручика Киже, возникшего из описки канцеляриста. Есть, однако, неопровержимые доводы в пользу реальности его существования.
С 1915-го по 1917 год в перечне квартиросъемщиков известного в Петербурге доходного «дома Бака» по Кирочной улице, № 24, и в «адресной и справочной» книге «Весь Петроград», как с началом Первой мировой войны стал называться «Весь Петербург», клиентка Рассохиной фигурирует под той же двойной фамилией. Значит, первая ее часть была записана у жилички в паспорте.
«Весь Петроград» знает двух Шныревых мужского пола – потомственного почетного гражданина Сергея Ефремовича и инженера-технолога Виктора Сергеевича. Кто из них был мужем Казарозы, догадаться нетрудно. Тем более, что пара проживала в одном и том же доме сначала на Коломенской улице, после – на Кирочной.
Почетные граждане – учрежденный Николаем I особый разряд горожан, промежуточный между высшими сословиями и низшими. К нему причислялись дети личных дворян и духовенства, артисты, художники, врачи и тому подобная публика. По какой линии попали в него предки Виктора Шнырева и кем был его отец, мне неизвестно, а мать трудилась в «белошвейной мастерской», хотя сама иглой не орудовала и не сидела за швейной машинкой – ведала хозяйственными вопросами. Виктор окончил Технологический институт, служил на Обуховском сталелитейном заводе, но после женитьбы нашел более чистую и, вероятно, лучше оплачиваемую работу в акционерном обществе «Всеобщая компания электричества». Год рождения Виктора Шнырева – 1879-й. Разница в возрасте между супругами составляла десять лет.
Если Мейерхольд был посвящен в подробности их отношений, напрашивается мысль, что он знал Шнырева раньше, чем тот появился на Галерной, – видимо, тот ходил к нему в студию на Жуковской, там и встретил Беллочку Шеншеву. Потом они посещали классы Пронина и Преснякова, он стал за ней ухаживать, после занятий провожал на Загородный проспект, где она жила у Томарса, и в конце концов предложил стать его женой. Энтузиаст с университетским или техническим образованием, мечтающий о сцене, но без таланта и даже без необходимой для сценической карьеры энергии, – нередкий во все времена тип студийца или актера-любителя. Не удивительно, что такой человек пленился одаренной юной барышней из Кронштадта, но и ее к нему симпатия вполне понятна. Позднее она будет говорить о Шныреве как о «муже-друге», а это предполагает общие интересы, в их случае – театральные. Что касается ее чувств, девятнадцатилетняя девушка запросто могла убедить себя, что любит влюбленного в нее взрослого мужчину, на самом деле желая обрести независимость от родителей. В юности прагматизм легко уживается с искренностью, идеализм – с самообманом.
Георгий Львович отличался тяжелым характером. Не случайно две из трех его дочерей рано ушли из семьи, а единственный сын после пятого класса гимназии сбежал из дому и под родительский кров уже не вернулся. Беллочка Шеншева хотела избавиться от мелочного отцовского надзора, да и жить
Ознакомительная версия. Доступно 10 из 52 стр.