Незримый фронт - В. И. Савостьянов
Железный Густав зверствовал во время марша больше всех. Он безжалостно расстреливал тех, кто окончательно выбивался из сил и отставал. Рядом с нашей шеренгой шагает «зеленый», сменивший арестантскую куртку на мундир эсэсовца. Когда я работал в команде каменщиков, он не раз награждал меня оплеухами, а теперь пристально всматривается в мое лицо. Мне становится не по себе. «После привала надо переменить ряд. Ну его к черту».
Начало темнеть. Возле Зоммерфельда — привал. Утомленные, голодные люди, едва коснувшись сырой земли, тут же засыпали. Впадая в забытье, я почувствовал, что меня кто-то тормошит:
— Будете есть лягушатину? Или возьмите щавеля — утоляет жажду.
Не в силах ничего ответить, я крепко уснул.
Небо чуть розовело, когда охранники пинками и побоями стали поднимать нас с земли. Строились, прижимаясь друг к другу, — грелись.
Снова в пути. Запах пота. Выстрел… другой… третий…
«Нет, надо идти во что бы то ни стало медленней… Иначе всех перебьют…»
Прошли Херцберг. Сильно жали колодки. Казалось, если проглотить корку хлеба, боль в ногах исчезнет.
Вчерашний эсэсовец снова трется около меня. «Что ему надо?»
— Как бы избавиться от этой сволочи, — шепнул я Ивану Гарбузову. — Уж очень он подозрителен.
— Не бойтесь его, Александр Семенович. Это Жешко, угнанный в рабство из Западной Украины. Он бежал с военного завода в Магдебурге, попал в шайку бандитов, а оттуда в Заксенхаузен. Мечтает вернуться в Советский Союз. Это я уговорил его поступить на всякий случай в эсэсовцы, может быть, пригодится.
Заморосил дождь. Это нам на руку. Многие с жадностью ловят языком холодные капли, утоляют жажду. Немного спустя, увидев озабоченность на лице Гарбузова, я спросил:
— О чем думаешь, Иван?
— Все об одном и том же. В нашей колонне есть три ножа и одна граната. Сзади Трофим Белкин, да и впереди есть свои. На привале узнаем, что есть у других. Не погибать же склонив голову!
Молодец Иван! Он оставался таким же, каким был в Заксенхаузене.
Капитан Иван Михайлов сильно ycтал. Лицо у него бледно-землистое; болезненное. Его поддерживают друзья.
— Спасибо, ребята, век не забуду… — тяжело вздыхает он.
У местечка Вуллков — перелесок. Как сговорившись, из разных колонн в сторону от дороги побежали полосатые пригнувшиеся фигурки. По ним стреляют, а они бегут и бегут. Одного догнал дог, вцепился в горло. Завязалась отчаянная схватка. Собака загрызла несчастного, злобно залаяла. К мертвецу подошел эсэсовец, сорвал лагерные знаки: лучше, если для окрестных жителей адрес погибшего останется неизвестным!
Вступили в Альтрупин. Навстречу, сбивая нас с дороги, потянулись войска вермахта. У отступающих солдат злые, сосредоточенные лица. Еще бы! Ведь на протяжении многих лет они слыли непобедимыми!
Вслед за войсками показались толпы беженцев. В образовавшееся «окно» мы увидели на противоположной стороне улицы колонну узников завода «Хейнкель».
— Ура, товарищи! — крикнул кто-то.
— Ура, геноссен! — откликнулись «хейнкелевцы».
Ударили автоматные очереди. Несколько заключенных на обеих сторонах улицы упали как подкошенные. Раздалась команда: «Хинлеген!» («Ложись!»). Мы легли, заплатив дорогой ценой за порыв братских чувств, но стали сильнее.
Дорогу запрудили «восточные» беженцы. Начался хаос. Крестьянские подводы и фуры, груженные домашним скарбом, с телятами и козами, привязанными позади, с трудом пробивались вперед. Но больше всего было беженцев, все имущество которых в умещалось в маленьких тележках, тачках, детских колясках. Им не давали дороги богатые экипажи, шикарные «оппели», «паккарды» и «бьюики», заполненные откормленной публикой и чемоданами.
То тут, то там возникали драки, слышались крики, выстрелы, отчего наше движение замедлялось. Это радовало нас — шансов на встречу с советскими войсками прибавлялось, узники благословляли каждый лишний час задержки. К тому же в суматохе нам удавалось подбирать на дороге нужные вещи: топор, лопату, молоток, а то и автомат.
Темень нависла над землей, когда мы вступили в Нейрупин. Кончался второй день марша. Путь нашей колонне преградил фельдфебель:
— Линкс![11]
Свернули с дороги. Перед нами мрачное здание с вывеской: «Гестапо». Неужели опять допросы? Или что-нибудь похуже? Длинные коридоры, гнетущая полутьма. Под ударами «бананов» — прослоенных свинцом резиновых палок — нас загнали в огромную комнату.
Думали, хоть здесь дадут что-нибудь поесть, не тут-то было! В уборную не выпускали, как люди ни просили.
Ничуть не успели отдохнуть, как нас разбудила стрельба. Палками и выстрелами узников выгнали из каземата, заставили, бежать к дороге. На этом коротком отрезке пути осталось семь трупов.
Запыхавшись, влились в общую маршевую колонну. Сбоку от дороги тянулась другая колонна — женская. Это были узницы Равенсбрюка. Несмотря на побои, они махали слабыми руками, как бы призывая на помощь нас, мужчин. Мы поднимали в ответ сжатые кулаки: «Крепитесь! Придет время, мы освободимся и освободим вас».
Остервенелый крик офицера. Он разносит пожилого охранника, в нерешительности остановившегося перед упавшим узником:
— Забыл приказ Кайндля? Хочешь меня подвести, собака?
Гремят два выстрела. От первого упал охранник, второй оборвал жизнь заключенного.
Петр Белых, идущий рядом, ведет страшную статистику.
— В первый день, — говорит он, убили четыреста двадцать восемь человек. Во второй — восемьсот двадцать шесть.
Это было только то, что видел Петр, а ведь сзади нас плелись другие блоки маршевой колонны да еще «команды отстающих»!
Процессия смертников Заксенхаузена полосатой, медленно движущейся лентой растянулась на 15–18 километров.
Между местечками Катерборн и Редин разыгралась очередная трагедия. Проходя мимо крестьянской усадьбы, заключенные увидели бурт овощей. Возле него лежало несколько трупов. Но это не остановило голодных. Тридцать человек ринулись к бурту. Многих фашисты уложили на бегу, но кое-кому удалось схватить добычу и вернуться в строй. Двадцать жизней — вот какой ценой заплатили узники за то, чтобы хоть немного заглушить голод.
Трудно сказать, что было бы с нами, если бы на ночном привале близ Фицдорфа к нам не приехал грузовик со знаком Международного Красного Креста.
Эсэсовцы долго спорили с санитарами, требуя, чтобы русским ничего не давали, затем запросили большое количество пакетов для себя. Но посланцы доброй воли не соглашались ни на то, ни на другое. Твердость безвестных санитаров спасла жизнь многим русским. Мы получили пищу.
Засыпая в ту относительно сытую ночь, я думал о своих друзьях — Вениамине Зарубине, Мише, Борисе Мещерякове, Александре Сарапкине и многих других: «Досталось ли и им что-нибудь? Живы ли они? Где они?»
О генерале Скугареве беспокоиться не приходилось. Он шел в нашем блоке под опекой беззаветно преданных друзей — комсомольцев ленинградца Владимира Страхова и киевлянина Михаила Фильченко. Они иногда чуть не на руках несли смертельно бледного генерала.