Рябушинские - Сергей Юрьевич Нечаев
В 1936 году В. П. Рябушинский напишет в парижской эмиграции эссе «Старообрядчество и русское религиозное чувство», и там он скажет, что последствия раскола Русской церкви, случившегося в XVII веке, разделили «русских на два народа, каждый со своей культурой, – на мужика и на барина»[17].
Известно, что многие российские деловые люди вышли из старообрядческой среды (Рябушинский, Гучковы, Морозовы и др.). Старообрядческие общины и религиозные секты (например, особенно распространенное в Сибири скопчество) в целом служили в России XIX века в качестве своеобразного «свободного канала» для капиталистического развития, подобно протестантизму на Западе.
Недаром самыми выдающимися русскими предпринимателями XIX–XX вв. стали выходцы из старообрядцев, которые в значительной степени сумели сохранить идеалы и традиции Святой Руси. Эти идеалы и жизненные принципы, заложенные в них, способствовали созданию гигантских семейных фирм, подобных фирмам старообрядцев Морозовых и Рябушинских.
А тем временем купец Михаил Петрович Сорокованов решил оставить свои дела. Однако он передал их не своим сыновьям-наследникам, а трудолюбивому приказчику Михаилу.
В 1844 году Михаил Яковлевич полностью выкупил лавку своего бывшего хозяина. Наряду с торговой деятельностью он активно совершал поездки по деревням Московской губернии, закупая товары у местных производителей. Этим трудом он занимался с большой преданностью делу, хотя работа была нелегкой и изнурительной. Но Михаил Яковлевич не собирался доверять закупки кому-либо другому.
А потом он сменил фамилию на Ребушинского, «купил у талантливейшего русского актера М. С. Щепкина дом на углу 1-го и 2-го Голутвинских переулков, а вскоре владел уже несколькими фабриками в Москве и провинции»[18].
Свою первую фабрику он устроил в 1847 году как раз в этом собственном доме. В связи с этим обер-полицмейстер Москвы генерал И. Д. Лужин направил рапорт московскому генерал-губернатору А. А. Закревскому, утверждая, что купец самовольно открыл фабрику, не получив на это разрешения. Чтобы понять, какие последствия мог иметь подобный рапорт, следует знать, кто такой Закревский.
Арсений Андреевич происходил из дворянской семьи Тверской губернии. Он обучался в отделении Гродненского кадетского корпуса и в 1802 году был выпущен в Архангелогородский пехотный полк, которым командовал почти столь же молодой граф Н. М. Каменский. Знакомство с Каменским положило начало карьере Закревского, который, хотя и был весьма смышленым человеком, не имел блестящего образования и даже плохо владел русской грамотой.
В качестве адъютанта Каменского Закревский участвовал в Финляндской и Турецкой войнах. В 1810 году при штурме Рущука он был ранен в руку и ногу, а затем награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. В начале 1811 года граф Каменский умер, и Арсений Андреевич был назначен адъютантом к военному министру М. Б. Барклаю-де-Толли, а потом, будучи произведенным в полковники, он стал директором Особенной при при министре канцелярии (фактическим руководителем военной разведки).
В 1812 году Закревский служил при главнокомандующем, а в ходе походов 1813–1814 годов неразлучно находился рядом с императором Александром I в качестве одного из его ближайших генерал-адъютантов. В 1823 году он был направлен генерал-губернатором в Финляндию. В 1828 году Закревский стал министром внутренних дел, сохранив при этом пост генерал-губернатора Финляндии. В 1829 году он был произведен в генерал-лейтенанты.
В 1831 году Арсений Андреевич вышел в отставку, однако в 1848 году получил приглашение занять должность военного генерал-губернатора Москвы. В этой престижной роли он склонялся к авторитарным методам и проявлял избыточное вмешательство в дела, превышая даже общепринятые нормы своего времени. Короче говоря, этот человек «снискал себе славу весьма сурового руководителя»[19].
Рассказывают, что «патриархальная и добродушная Москва от методов на немецкий манер жесткого Закревского быстро пришла в ужас»[20].
Рассказывают также, что Николай I сам сказал Закревскому, что «Москву надо подтянуть», и вручил ему чистые бумаги с двуглавым императорским орлом за своей подписью, а это означало, что новый генерал-губернатор мог вписать туда, что ему заблагорассудится. А для Закревского, как выяснилось, «единственным законом было его собственное решение. И никто не смел пикнуть»[21].
Понятно, что в таких условиях самовольное открытие фабрики могло закончиться для Михаила Яковлевича плачевно. А. А. Закревский взяток не брал, однако обложил купцов огромными поборами «на нужды города». Но произошло что-то невероятное: Михаил Яковлевич получил разрешение на фабрику с одной лишь оговоркой: «Чтобы дров на отопление фабрики употреблялось в год не более 130 саженей трехчетвертной меры, да и те стараться всячески заменять торфом»[22].
В преддверии своего 60-летнего юбилея Рябушинский откроет небольшую фабрику по производству шерстяных и шелковых изделий в собственном доме в Голутвинском переулке, который он ранее приобрел для проживания семьи. Вначале она была оснащена 140 ручными станками, но спустя 10 лет фабрика разрастается и модернизируется. На ней появляются паровая машина и самые современные ткацкие станки, выписанные из английского Манчестера. На фабрике производили самые разные ткани – от простой хлопчатобумажной до эксклюзивного шелка круазе. Для реализации продукции были приобретены несколько лавок в Холщовом ряду Гостиного двора в Москве.
Писатель и краевед М. И. Пыляев описывал Гостиный двор так: «В старые времена и времена, близкие до сломки, общая картина московских рядов и Гостиного двора представляла самую кипучую деятельность. Ночью вся эта часть, запертая со всех сторон, представляла какой-то необъятный сундук с разными ценностями, охраняемый злыми рядскими собаками на блоках да сторожами. Но лишь только на небе занималась заря и вставало солнце, как вся эта безлюдная и безмолвная местность вдруг растворялась тысячами лавок, закипала жизнью и движением. Длинной вереницей тянулись к рядам тяжело нагруженные возы от Урала, Крыма и Кавказа. Любопытствующий мог здесь услышать имена всех значительнейших городов земли русской и увидать всевозможные произведения как сырые, так и отделанные, начиная с пеньки и железа и кончая бархатом, замком, самоваром и т. д. Куда глаз, бывало, ни взглянет – всюду движение и кипучая деятельность: здесь разгружают, там накладывают возы; артельщики так и снуют; тюки, короба, мешки, ящики, бочки – все это живой рукой растаскивается, скатывается в лавки, в подвалы, амбары и палатки или накладывается на возы. Длинные, извилистые полутемные ряды построены без плана и толку, в которых без путеводителя непривычному не пройти; все эти ряды