Жизнь Горбачева - Николай А. Андреев

Экономика – вот что было первым, главным, ведущим в деятельности М. С. на посту первого. Он на себе ощутил, что такое централизованная система управления экономикой: «Едва ли не по любому вопросу надо было идти в Госплан, заручаться согласием десятков министерств и ведомств, сотен должностных лиц. Бесконечные командировки в столицу, уговоры, брань с управленцами, когда обращение чиновников принимало хамские формы и нервы сдавали. Страна ходоков и толкачей, хотя, казалось бы, в рамках плановой системы все должно было делаться разумно».

Вопрос: а была ли система плановой?

А всё упиралось в свободу предпринимательства.

«Жизнь, чем больше и глубже я соприкасался с ней, всё больше побуждала меня к размышлениям, поискам ответа на эти и другие вопросы», – пишет М. С. в мемуарах.

А где искать ответы? Не в «Правде» же. И не в журнале «Коммунист». В них бесконечный словесный поток псевдотеоретических изысканий. Псевдо – потому что творческая мысль не поощрялась, наоборот, подавлялась. Ответы М. С. мог бы поискать в книгах западных политиков, политологов, теоретиков. Книги эти ограниченным тиражом под грифом «Для служебного пользования» выпускались издательством «Прогресс». Были там коммунистические авторы – Луи Арагон «Параллельная история СССР», Роже Гароди «За французскую модель социализма», Джузеппе Боффа «История Советского Союза», тома фундаментальной «Истории марксизма», книги Тольятти, работы Грамши. Они были под запретом в СССР, потому что в них иные взгляды на социализм, на историю, на процессы, происходящие в мире. И это только коммунистические авторы, а ведь издавались для служебного пользования и Авторханов, и Бзежинский, и Восленский.

Интересно, а зачем издавались эти книги? Партийным работникам они были явно ни к чему – не надобны в практике, вряд ли они и раскрывали Гароди или Авторханова. Первые потребители подобных изданий – думающие, ищущие люди, но до них эти книги не доходили. Редкие партработники задумывались, прочитав тексты под грифом «Для служебного пользования». Будущий помощник М. С., Черняев, которому были доступны эти книги, с горечью писал: «Прочитал книгу Бзежинского „Между двумя веками“. Она произвела на меня сильное впечатление. Он всё видит, всё понимает беспощадно. После него становится совершенно невозможно что-либо писать и печатать своё. Это будет немыслимой пошлостью и демагогией. Можно говорить о несовершенстве его анализа, методологии. Но опровергать фактически? Нет у меня таких фактов, есть только страстное желание не соглашаться с его умозаключениями и прогнозами». Такую же беспомощность Черняев испытывал при чтении «Классовой борьбы», «Демократия и тоталитаризм» Раймона Арона, «Маркс против Маркса» Марка Пайета, «Ленинское наследие» Франсуа Фейто, «Альтернатива» Рудольфа Баро, книг Джиласа и Карделя. Эти книги были доступны и М. С., но читал ли он их – неизвестно.

Борис Панкин, тогда главный редактор «Комсомольской правды», признался в частном разговоре: «Наша общая беда в том, что на ключевых постах сидят подонки, особенно в органах информации. И ничего с ними не сделаешь. Они же и создают общественное мнение. За ними масса служителей культа – так говорили о них раньше, я назвал бы их просто идеологическими попами. Они готовы на всё, лишь бы сохранить себе посты и кормушки».

В брежневское время был две взаимоисключающие себя тенденции – здравый смысл и идеологическая ортодоксия, идеологическая нетерпимость. Понятно, что речь о периоде, когда Брежнев был в форме, а не о последнем – маразматическом.

Быть партийным начальником высокого ранга означает вести специфический образ жизни. Знать условности партийного этикета – был и такой, хотя и неписанный! – правила игры, интриги, расстановку сил наверху. Это держит руководителя в напряжении, вытесняет всё остальное, подчиняют себе общение, досуг, мелкие повседневные привычки. Первый живёт в особом мире, особом по многим признакам: с кем общается, к кому ходит в гости, чем увлекается, какие у него слабости и пристрастия, как одевается, где покупает самое необходимое.

М. С. выбивался из общего ряда.

Вот каким вспоминает первого секретаря Ставропольского крайкома Виталий Иванович Воротников – они познакомились в Кисловодске, куда он приехал отдохнуть: «По-человечески Михаил Сергеевич мне импонировал. Меня привлекали в нём чувство товарищества, общительность, открытость дружбе. Его умение быстро установить контакт, найти тему для беседы, чувство юмора. Он эмоционально воспринимал как успехи, так и неудачи. Это был энергичный, задорный, неунывающий, обаятельный человек, интересный собеседник. Привлекал и его критический настрой по отношению к нашим проблемам, недостаткам. Он возмущался тем, сколько безобразия, головотяпства в организации сельского хозяйства, как трудно пробить какую-нибудь идею, как в трясине бюрократизма гибнут интересные, экономически выгодные начинания. Разделывал под орех чинуш, окопавшихся в Госплане, Госснабе, Минфине. Не скрывал недовольства тем, как пассивно наше высшее руководство. Многое из того, о чём говорил Горбачёв, разделял и я. Был солидарен с ним в том, что надо вести дела по-иному, пробивать рутину и косность».

И ставропольскому первому секретарю понравился Воротников, М. С. почувствовал в нём своего. Введёт его в Политбюро – естественно, когда станет Генеральным секретарём.

У Брежнева были любимчики среди первых секретарей обкомов – Георгиев с Алтая, Куличенко из Волгограда, Шакиров из Татарии, Юнак из Тулы, Медунов из Краснодара, Бородин из Астрахани, Коваленко из Оренбурга (этот отличался простонародной речью, говорил: карасин вместо керосин и лисапет вместо велосипед), ещё некоторые, но почему-то не их Леонид Ильич двинул в секретари ЦК, а остановился на кандидатуре М. С. Значит, знал Брежнев цену любимчикам, и имел представление, что из себя представляет первый со Ставрополья.

Георгий Арбатов считает, что М. С. появился вопреки, а не благодаря утвердившейся тогда политической системе. Но при этом добавил: «Какой бы политическая надстройка ни была, общественные потребности всё же проявляются, пробивают себе дорогу. Была общественная потребность именно в такой фигуре как Горбачёв».

М. С., понятно, держался в рамках господствующей идеологии. Никакого диссидентства! Ни малейшего намёка на несогласие с существующими порядками! Иначе бы его отшибли от власти на ближайших подступах к карьерной пирамиде. В пору комсомольской юности он познакомится и близко сойдётся с Шеварднадзе, который так вспоминает об этом: «Среди моих новых знакомцев был и Михаил Горбачёв, первый секретарь Ставропольского крайкома комсомола… Многое сближало меня с ним, вызывало желание узнать получше. Те же крестьянские корни, что у меня, та же работа сызмальства на земле, основательное знание народной жизни. Несомненная образованность, эрудированность… Но