О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

власть отдельных интересов, это был Запад второй половины века, с успокоенной надолго буржуазий, с тем рас­ползанием людей, дел, творчества по своим углам, по своим областям, которое неминуемо для буржуазного об­щества, раз оно находится в равновесии и наслаждается своим счастьем. В России невозможно было жить отдель­ным интересом и своей отдельной судьбой, Под общей судьбой стояли все, общин интерес нации не отпускал от себя никого, старые общественные классы, против которых он был направлен, могли отделаться от него только сознательным наглым и вызывающим индивидуализмом (отчасти это психология Свидригайлова и Ставрогина, индивидуалистов из дворян у Достоевского). Под этим ощущением кризиса, охватившего нацию, под этим ощущением общих задач и того, что необходимы также и большие действия сообща, и вырабатывалось в России сознание национальной коллективности, сознание неофициальной России как целого, вне которого каждая отдельная жизнь слаба и ничтожна. Россию как единое целое русские писатели видели необычайно ясно. Подчиненное значение здесь имело еще и то обстоятельство, что Рос­сия едва вышла из феодально-крепостного строя, в кото­ром все устои и все связи очевидны, по-своему пластичны, особенно если рассматривать общество глазами демократа, а это и был способ видеть, свойственный русским писателям: расчленение общества, первоосновная роль народной массы, характер отношений между нею и верхними классами в крепостной России были наглядны, и по следам старых отношений наши писатели разобрались в обществе, складывавшемся заново.

Наша коллективность — их идеал, возник не ради от­каза от современной европейской жизни в нашей стране, а ради завершения — полного, окончательного нашего европейского развития. Современное общество, внутренне себя сознающее, собирающее воедино свои моральные силы, — в этом была наша оригинальность в тогдашней Европе и в этом была наша непонятность для нее, оттого нас с нашим общим сознанном, «единодушием», «со­борностью» европейцы и передавали на элементарный начинающий Восток.

Ходом истории у нас приучились в народе видеть не только сторону страдающую, в чью пользу совершается общественное движение, но и главную силу этого движения. И так как верхние классы не могли и не хотели взять на себя национальную задачу — борьбу с отсталостью, борьбу за достойное место в Европе, то роль эта — носителя национального призвания — целиком перешла к народу. У нас идея нации и идея народа почти сблизились, у нас в литературе проповедуется завоева­ние и освоение народом всех областей национальной жизни. Писатели наши предчувствуют, что народно-национальная Россия сделает большее, чем нации Европы, опередившие ее, что она и уравняется с ними и поведет их за собой.

Неофициальная народно-национальная Россия, вся в целом, со своими людьми, и от границы до границы, собственно, и является постоянной темой наших писате­лей, будет ли это Радищев, будет ли это Горький, Хлебников, Блок. В «Путешествии» Радищева надписано над отдельными главами: «Подберезье», «Новгород», «Бронницы», «Вышний Волочек». Указания моста у Радищева — повествовательная ирония, они вызывают ожидание чего-то местного, оторванного и специального и не оправдывают этого ожидания, «обманывают». Главы у Радищева даже не делят повествования на части — оно течет из главы в главу без разрывов, не останавливаясь. Тема и мысль Радищева — сплошная единая Россия, все та же под любым местным титулом. Радищев пишет «Вышний Волочек», а в уме держит Россию. Так это бу­дет и дальше у наших писателей: в драме, в новелле, в романе, в лирике, чего бы они ни касались, всегда подразумевается Россия. О драме «Гроза» Островского эсте­тик С.А. Юрьев говорил, что не Островский ее написал, Волга ее написала. По словам Гончарова, поэзия драм Островского вся рождается из глубоких всероссийских привязанностей — «к каждому камню Москвы, к каждому горбатому переулку, к каждому москвичу».[32]

Россия для наших выдающихся писателей и тема — предмет художественного усвоения, и метод его, и цель, и способ. Когда они заняты любым феноменом, то лишь на беглый взгляд он кажется случайным, отделенным, не­зависимым, его принадлежность к общерусской теме от­крывается при малейшем продвижении работы художника над ним, он будет понят из образа страны и народа, по­средством этого образа. Быть может, следует утверждать, что великие русские писатели не столько мыслили «об­разами», сколько «образом» — одним, единственным — России.

Коллективность сознания — народно-национальная вну­тренняя форма, первоисточник поэтичности русской литературы, обещание поэтичности в ней, самой широкой, всеохватывающей, проторяющейся через трудности, безбоязненной перед ними. Даже в самых печальных и «не­красивых» русских книгах поэзия не угасает. Запад, сна­чала устрашенный русским реализмом, почуял в нем со временем скрытую поэзию. В наш век стали более редки жалобы на тягостную правдивость русских, в XIX столетии их очень много в западных отзывах.

«Записки из Мертвого дома» были первой из первых книг Достоевского, проникших на Запад. Ее восприняли как очерк только и ужаснулись описаниям каторги. Английские критики оценили ее как пособие для изучения карательных учреждений в Сибири и утешились выводами, что у них на родине, в Англии, каторжно-исправительное дело поставлено не в пример рациональнее.[33]

Впоследствии па Западе часто вспоминали о том, как Достоевский в первом периоде его усвоения был для читателей по преимуществу автором «Мертвого дома» — это считалось признаком наивности этого периода, и «Мерт­вый дом» подлинной оценки на Западе не получил.

«Записки из Мертвого дома» — не пособие, не очерк, а поэтическое произведение в силу широты письма Достоевского, в силу вещей, подразумеваемых в этой книге, захватившей в свой кругозор вместе с омской каторгой и всю бесконечную мужицкую страдающую Россию, от которой только часть это жители острога. Омская тюрьма представлена как «образ», восходящий к стране и народу. Эти даровитые, смелые, страшные люди, как по­казывает Достоевский, составляют лучший отбор от на­рода, оставшегося за воротами тюрьмы, это тот же рус­ский мужик с его стихийной любовью к труду и к жизни, он извращен и погублен той же властью общественной и политической, которая ложится на всех и каждого в Рос­сии. Если эти люди взяты от народа, если в них всероссийская сила и если они по-своему делят с народом всероссийское несчастье, то в книге Достоевского исчезает безнадежность, исчезает тусклость клинического документа, который лишь то показывает, что в нем самом заключается. Всеобщее страдание и всеобщий гнет дают залог также