О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

ложный образ обще­ственной России, они отправлялись обыкновенно от негодных представлений о характере русской истории и русского культурного развития. Замечательно, что часто иностранцы, изучавшие Россию помимо литературы, из прямых наблюдений над бытом общественным и политическим, из исторических источников судили о России правильнее, чем писатели, тоже знавшие Россию непосредственным опытом, но сделавшие для себя русских ху­дожников первоисточником в толковании русских дел и русской жизни. Для Запада русская литература была и остается основным средством познания России, для тех, кто знает русских художников, остальные средства вытес­няются.[23] Талант русской литературы воссоздавать действительность превращает русский роман или русскую по­весть в некое «второе бытие» и оно для иностранцев закрывает подлинник, который в нем представлен. Сплошь да рядом встречаются попытка строить образ реальной исторической России исключительно по Тол­стому и Достоевскому, и это составляет уже особенность ранних авторов — Вогюэ, Брандеса, X. Эллиса. Вогюэ до книги своей о русском романе провел в России шесть лет, 1876—1882, был свидетелем большой политической жизни, встречался с писателями, изучил язык, ездил по стране. Брандес тоже побывал в России в 1887 г., прежде чем стал сочинять свои русские статьи. И, однако, в своих сочинениях, когда нужна характеристика страны, они пропускают всю европейскую цивилизацию, которую они наблюдали в ней. Они желают видеть в реальной страде лишь то, что находят, — не в самых художественных произведениях, в их художественной сути, а в проповеди, ведущейся тут же рядом, около прямых, стихийных художественных изображений. Чтобы отнестись сознательно к тому, что сказано было у русских способом художества, нужно было овладеть и подлинником, и изображением, вглядеться в реальную страну и сопоставить ее с непредвзятым реальным содержанием искусства. Они же искали реальных, житейских, исторических подтверж­дений для проповеди — христианской, уравнительной, аскетической у Достоевского, у позднего Толстого. Они обманывались — они хотели довериться языку художества, на деле же уступали наименее подвластным худо­жеству мотивам русских произведений. Леруа Болье писал свои три тома «Империи царей»[24] на основании бы­товых, политических, юридических исследований, он от­нюдь не отрешал Россию от Запада и сулил ей полное слияние с западной цивилизацией. Вогюэ, проникшийся, как ему казалось, русскими писателями, отозвался не­одобрительно на выводы книги Леруа,[25] и в статьях о русской литературе преподал свое собственное ученье о том, что такое Россия.

Россия по Вогюэ — глубоко архаична. «Пройдите через сотню деревень, расположенных между Петербургом и Москвой, — но чертам своим, позам, костюмам — люди, встреченные вами, все вылеплены по одному образцу. Как и в большинстве очень молодых цивилизаций,они еще не освободились усилиями личности от коллективных связей. Рисуя по случайному выбору портрет, на­рисуешь заодно также и всех собратьев оригинала. Это же относится и к их умственным деятелям. Индивидуальная душа здесь — представительница большего множества душ, чем это бывает у вас. Пополнять документы (русского духовного развития) — это бы только значило вы­зывать чувство однообразия».[26]

По Вогюэ, современная ему Россия — это «патриархальная демократия под сенью самодержавной власти».[27] Этому определению, однажды найденному, Вогюэ никогда не изменяет. Много лет спустя, уже в статье о Чехове, Вогюэ опять говорит о русском нигилизме личности, о русском созерцании, в Чехове, как уверяет Вогюэ, буд­дизм русский сказал последнее свое слово. Вогюэ при­знается, что его идеи странны — молодая нация, полная сил, усваивающая себе индустрию и науки, а он утверждает, что неподвижная Индия составляет ее идеал. Но что делать, говорит Вогюэ, если самые глубокие свиде­тельства — из духовной жизни, из литературы — таковы, факты внешнего значения должны тогда посторониться.[28]

Вогюэ вторит так же и Брандес, писавший на русские темы малосамостоятельно, иногда словами же Вогюэ, его метафорами. Брандес знал для России всего лишь три основы: семью, общину и власть царя. «... Семья, об­щина и государство образуют в России три совершенно однородно построенных организма, различные только по своему объему».[29] «Две характерные черты составляют особенность русской семьи: неограниченная власть отца и нераздельная собственность детей. Русское государство — самодержавное государство — сохранило в себе первую черту; русская община, мир — вторую. В дейст­вительности обе эти черты, царская власть и сельская об­щина, — две основные особенности, отличающие русский народ от всех других».[30]

«Религия» русских, по словам Хэвелока Эллиса, «со­стоит в чувстве симпатии и в потребности товарищества, глубоко заложенных в национальном характере».[31]

Коллективность в России XIX столетия, действительно, сохранялась также в поземельной общине. Пре­увеличивать роль общины были тогда склонны не только иностранцы, но и русские литераторы из славянофилов, а затем из народников. Однако же очертания той коллективности, которая была отражена в большом русском искусстве, совпадают не с общиной, пережиточной и вымирающей, не с семьей, не с родовым бытом и другими малыми провинциальными по своему значению формами совместной жизни людей. Общий взгляд на положение ве­щей в России ХIХ столетия сразу же уяснит, в чем состоял пафос коллективности русских художников — пафос явле­ний крупных, огромно серьезный по своей природе, реа­листический, невозможный, будь он подсказан надуман­ной доктриной или утопией. Россия, современная классическому русскому искусству, была страной великого внутреннего неспокойствия, страной национальных задач,насущных, безотложных, но медленно и трудно разрешае­мых, страной необычайных, но стесненных сил, страной с искаженной жизнью, страной, уже давно знающей, что это искажение не заслужено ею и что для нее возможна жизнь в силе, в свободе и в счастье. Россия была страной гораздо более европейской, чем это обычно предполагали писавшие о ней иностранцы, — с современным капиталом в городе, с государственностью, сложившейся ранее, чем у других народов, созданной народом веками героических войн, с внешней силой, признанной всеми в Европе. Национальная задача состояла в том, чтобы довершить это развитие, вывести крепостничество и средневековье в де­ревне и в городе, избавиться от самодержавной власти. Вопрос крестьянский стоит перед Россией весь XIX век, так как реформа 1861 г. не дала ему настоящего решения, а это был не частный вопрос одних крестьян, а все­общий, для всех, покамест он оставался, ничто не приво­дилось в России в здравый вид, жизнь страны останавливалась и разрушалась.

На современном им Западе русских писателей — Гер­цена, Щедрина, Достоевского — удивляла и возмущала