О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

разнице, описанной самим же Каусом, он не должен был и Золя и Достоев­ского возводить к общим условиям. Каус презирает Во­гюэ и его поиски Востока в России. Для Кауса Достоевский — «поэт капиталистического человека», «поэт радикальнейший, последовательнейший, беспощаднейший».[40] Характеристика двусмысленная. Что такое «поэт»? «хвалитель»? Но ведь даже и Золя не был хвалителем ка­питалистического человека. Достоевский, как и все писатели России, пережил современную цивилизацию, но отнюдь не принял ее как она есть. И лишь потому он мог быть также и «поэтом» ее — отдельных ее черт, которые становятся поэтическими, лишь когда коренным образом они меняют свой смысл. Отдавать Достоевского духу ка­питализма немногим лучше, чем отдавать его древней Индии, как делал Вогюэ, Каус, сравнительно с Вогюэ, человек противоположного заблуждения.[41]

В рассказе Толстого «Люцерн» есть эпизод, из которого наглядно открывается, что такое русская коллективность и в каком она стоит отношении к Западу. Толстой наблюдает праздничных отдыхающих гостей в Швейцарии в международном отеле. Длинный обеденный стол — общий, не каждый гость умеет за общим столом обедать отдельно, несообщительность — это право, которое он присвоил себе и которым он не намерен поступаться. Размышления Толстого: «Странно подумать, сколько тут друзей и любовников... сидящих рядом, может быть, не зная этого. И бог знает, отчего, никогда не узнают этого и никогда не дадут друг другу того счастья, которое так легко могут дать и которого им так хочется».[42] Современное — европейское — смешение племен и лиц подсказывает Толстому мечту о человеческом содружестве, он хо­чет сблизить приблизившихся. Но русская мечта Толстого прямо противоположна тому, что он на деле находит в официальных, утвержденных обычаях и правах бур­жуазной цивилизации.

Масштаб современной цивилизации, масштаб общественности, возможный в ней — одно из ее величайших приобретений. Русские художники сделали действенным этот масштаб в народно-национальном эпосе, создаваемом ими. У новой цивилизации они перехватили ее же собственные черты, чтобы за ее счет расширить и усилить народную коллективность, дать новые средства народности. Они творили эпос России — Европы, они вызвали к поэтической жизни скрытое богатство — возможность небывалых по объему живых связей между людьми, колоссальных скоплений человеческой энергии и воли, которые были и есть колоссальные возможности поэзии. Они в своем эпосе впервые возвысили в глазах новой Европы ее же силы, освободив их, преобразуя их.

Сходные опыты были сделаны и на Западе — и несомненно под сильнейшим русским влиянием. Опыты «по­лифонического романа» и романа «унанимистов» тоже ставили себе целью создание эпоса современной жизни. «Уна­нимизм»— прямой перевод на западные языки русского «единодушия», форм и методов Толстого и Достоевского в романе. Новый роман на Западе опротестовал многое в искусстве Бальзака и Диккенса, новаторы высказались против старых условностей, против мелких семейных интриг, против домашних отношений которыми переплетает друг с другом своих людей традиционный большой роман. Они указывали, что современный мир связывает людей по существу и незачем совершать им ежедневные визиты друг к другу или подписывать брачные контракты для того, чтобы оставаться согражданами современного мира. Появились серии романов, как известная серия Жюль Ромэна, где в одну бесконечно удлиненную фабулу включались повести без начала и конца, новости о разных лица, никогда по видавших друг друга, которых автор намеревался так и оставить во взаимной неизвестности — все это под одним переплетом и с общим мотивом: современная цивилизация не связывает людей эмпирически, она

создает более высокие и значительные отношения между ними. Новый роман лишь оголил роман XIX века, ведь и там была дана связь людей по существу, когда же устранили условности, то стало окончательно ясным, на чем держался и держится европейский роман: на движении вещей, к которому люди только приурочены со своими судьбами, на связи людей, которой они и не пытаются уп­равлять, в которой каждому выпадает безответственная роль — роль тем худшая, что носитель ее часто и не знает в чем состоит она. В одном романе Дос-Пассоса, романе новом школы и нового стиля, ведется повествование о ловком коммерсанте, отлично процветающем среди зол и несчастий первой мировой войны, и тут же, без видимого отношения к этой биографии, кусками, в обычной манере Дос-Пассоса ведется другая биография — о мальчишке матросе на опасной работе в военном флоте. Когда начинаются поиски связи между этими двумя персонажами которые остаются до конца полнейшими незнакомцами друг для друга, то в конце концов оказывается, что связь здесь может быть только такая: один из них,— пушечное мясо, а другой зарабатывает на пушечном мясе. Новый роман не открыл поэзии там, где ее не было, он принес с собой в небывалых масштабах прозу и новую горечь! И до, и во время, и после этих неудавшихся опытов нового эпоса у нас в России в произведениях Горького новый эпос продолжался и здравствовал. Для него нужны были не лабораторные усилия литераторов, а жизнь и творчество народа, добивающегося взять в собственные руки свою судьбу. Охарактеризованный же нами роман 1920-1930-х годов в Европе и в Америке представлял сводку сведений, записей, сделанных со всех концов мира, обременительное собрание документов, за которыми живое человеческое прячется и не может выйти наружу.

Русская поэзия личности, как она представлена в большой нашей литературе, не всегда была доступна Западу, она возникала в условиях нового эпоса, смысл которого еще не пробился в западное сознание. Обычным на Западе было такое возражение против русского искусства: русские пренебрегают большим человеком, гением, героем, они им жертвуют ради «малых сих», они выравнивают человечество, где у них Фауст, где Манфред, Жюльен Сорель? — они всех опустили до роста Платона Каратаева или Акима, никому не позволено поднять голову.

Запад редко обходился без сопоставлений Толстого и Достоевского с Ницше, особенно Достоевский у западных критиков долгое время неизбежно сочетался с Ницше.

Уже Георг Брандес сопоставлял обоих, О.Ю. Бирбаум писал, что новая литература со времен Гёте и Байрона знает только двух подлинных гениев — Достоевского и Ницше.[43] Иногда в Достоевском хотят видеть писателя одного оружия и одной цели с Ницше, сам Ницше до поры до времени в Достоевском искал единомышленника.[44] Или же Достоевского объявляют учителем Ницше, как это делал