О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

но непростая, раздираемая противоречиями. Драму единой души Достоевский передал в символах двойников: герои его романов появляются четой, они взаимно необходимы друг для друга, как восполнения, как добавка к каждому до цельного человека. Они противо­положны по складу, по нраву, по способу жить и действовать, и эта противоположность и делает их мнимо-самостоятельными, они бесконечно должны стремиться к соединению друг с другом. Двойники у Достоевского — проявление общей системы символов в его романах, в двойниках представлен раскол надвое «одной души», народной жизни, в них драма этой «одной души», сквозь разорванность ведущей борьбу за свою целость. Запад­ные критики держали под внимательным наблюдением «двойников» Достоевского, они знали этот мотив из западного художественного опыта, из Гофмана, Эдгара По, Р.Л. Стивенсона, Уайльда. Сполна, в системе, куда он включается, в своем обобщенном смысле символ «двойни­ков» не был ими опознан — им была чужда идея «одной» жизни общества и народа в романах Достоевского и драмы этой жизни, дающая начало «двойникам» у русского писателя, тогда как у писателей Запада «двой­ники» чаще всего — болезнь и драма одинокой человеческой индивидуальности. Миддлтон Мерри писал о князе Мышкине и Парфене Рогожине: «Они братья, они всегда ищут друг друга, их души, в сне этой жизни поставленные во враждебные отношения, некогда были знакомы друг с другом; лишь друг с другом могут они вести разговор — о своих мучениях, о своих снах; они душа и тело».[35]«Рогожин — это путь свершения, Мышкин — это путь страдания; эго беспокойные души, скитающиеся по земле в поисках союза, утраченного ими».[36] Если оставить на совести Миддлтона Мерри экстатический язык — плохое подражание Достоевскому, то в словах его можно найти правильную мысль: Рогожин и Мышкин действительно задуманы Достоевским как двойники—«крестовые братья». От этого своего наблюдения Мерри не подымается к первоосновным особенностям стиля и замысла ро­манов Достоевского, где «двойники» лишь кратким обра­зом выражают общественную Россию, через распад и драму, собирающую воедино моральные свои силы.

Крайне поучительно сравнение Толстого и Достоев­ского с большим западным романом XIX столетия. На са­мом Западе Толстого и Достоевского всегда притягивают имена Бальзака, Диккенса, Гюго, Золя. Западные художники тоже стремились создать национальную эпопею: Бальзак, Гюго, Золя—романы «обо всей Франции», Диккенс — «обо всей Англии». Но есть и черта раздела между русским универсальным романом и западным. В западном часто слишком виден автор с его усилиями, отсюда — налет теории, интеллектуализма. Уже Бальзак в худо­жестве тяготел к «науке», у Золя «научный роман» стал сознательной программой. Западные романисты XIX века изображают жизнь нации обобщенной, тогда как до ро­маниста в самой действительности она не обобщена, сама действительность — это отдельные люди и отдельные дела, связь между которыми бессознательна, сами изобра­женные в романе действующие люди не переживают этой связи, не воодушевляются ею, не стремятся овладеть ею, она может быть охвачена только со стороны, теорией, тому на Западе универсальный роман — это сводка данных, это обзор, сделанный умом, это композиция, прозаическая по своей природе, «научная» в этом смысле. Эпическая форма в «Человеческой комедии», в «Ругон-Маккарах» как бы надета на индивидуалистический мир, который сам о ней и не подозревает. Иное у нас: те же огромные современные размеры жизни, но сами участники этой жизни стремятся «обобщить» ее, нация живет не вне, а внутри этих людей, они хотят побороть расстояние, лежащие между ними, побороть преграды, поставленные между людьми цивилизацией, решающая роль в большом русском романе принадлежит тем, кто думает и действует за всех, народным вождям, всероссийским мыслителям, правдоискателям, героям общего дела. Народная жизнь в нашем классическом романе существует и для ее носителей, роман одушевлен изнутри коллективной жизнью, а это и делает его эпическим. Эпос не может иметь «научной формы», как у Бальзака и Золя, но для него мало и той несколько сентиментальной идеи братства, альтруизма частных лиц, которая проводится через романы Гюго и Диккенса. В нашем романе общая жизнь, имеет мощь сознания, которой она не могла иметь у западных романистов XIX столетия, не опиравшихся, как русские, на непокоренный, добивающийся своей участи народ.

Если «Человеческая комедия» и «Ругон-Маккары» — эпос,, тогда эпос и всякая научная и философская система, всякое обобщенное изучение, где законы, дремлющие в вещах, доведены до нашего сознания, а сами вещи как были, так и остаются мертвыми. Иное дело обобщенная Россия в русском романе — в «Евгении Онегине», в «Войне и мире», в «Братьях Карамазовых» или «Матвее Кожемякине». Это Россия, которая сама вживе либо начинает сознавать, либо уже сознает свое единство, где единая народная жизнь существует и без писателя, опи­савшего ее. Она развивается живым делом, усилиями самого народа, писатель как бы делает только последующие записи о ней.

Единая народно-национальная Россия, противостоявшая социальным верхам, описанная Толстым, Достоевским или исторически сознательно Горьким, была реальностью переживаемой, ощущенной. Как ни стараются скрыть Бальзак или Диккенс— желание оставаться художниками заставляло их скрывать это, — их единая Франция, их единая Англия — скорее умозрение, чем не­посредственная реальность.

В западной литературе о Достоевском разбросано много правильных замечаний о характере его романа, от­деляющих его от романа западного; когда же критики дают объяснение, как, из каких исторических основ по­явился роман Достоевского, то, если они не придержи­ваются «восточной теории» в отношении к России и к ее искусству, они сливают русский роман с романом западноевропейским, привычным для них. Так, Отто Каус, чья книга о Достоевском в свое время была событием в европейской критике, правильно указал на многое в ис­кусстве Достоевского, что составляет его самобытность. Когда же Каус ищет, на чем держатся принципы этой самобытности, у него оказывается, что принципы эти — в обычных условиях капиталистической цивилизации, перенесенных целиком без изменения в Россию. Он обращает внимание на необычайный масштаб общественной жизни, изображенной в романах Достоевского, на встречу здесь людей, обычно отторженных друг от друга положением, сословием, классом, на сочетание здесь судеб и лиц, которым полагалось бы ничего не знать друг о друге и находиться на разных концах общества, никогда и ни в чем не сближаясь. По мнению Кауса, здесь все дело во внутренней логике капитализма, который перемешивает общественные классы и состояния, ставит рядом людей, глубоко чуждых по воспитанию и традициям, создаст для них общий интерес, подчиняет их единообразным условиям. Отто Каус о реальных предпосылках