Код «Бинома» - Дмитрий Штиль

Сначала чудовищный молот ударил в правый борт БТР-70, выбивая искры и воздух из легких, и только спустя долю секунды догнал звук — сухой, трескучий разрыв кумулятивной гранаты. Броня взвизгнула, как живая. Внутри десантного отсека мгновенно стало тесно от дыма, криков и запаха паленой резины.

Майор Ветров не помнил, как выполз из люка. Тело сработало быстрее мозга: сгруппировалось, оттолкнулось от раскаленного металла и рухнуло в пыль, перекатываясь за колесо.

— К машине! — заорал кто-то рядом срывающимся басом. Кажется, капитан Лавров, командир спецуры.

Ветров сплюнул вязкую, соленую слюну. Во рту стоял медный привкус — прикусил язык. Он вжался в раскаленный грунт, чувствуя, как мелкие острые камни впиваются в щеку. Сверху, над головой, воздух шипел и лопался. По броне застучали пули — часто, дробно, словно кто-то швырнул горсть гаек.

«Духи» ждали. Классическая «подкова». Ударили из зеленки, с нависающего склона, отсекая хвост колонны.

— Справа! Справа пулемет! — Лавров, живой и бешеный, уже поливал склон из своего автомата. Его лицо, перемазанное копотью и кровью, исказилось в гримасе ярости. — Второй, третий — отход к валунам! Живо!

Ветров поднял голову. В десяти метрах от дороги, чуть выше по склону, громоздилась группа валунов — идеальное природное укрытие. Массивные камни, за которыми можно спрятаться от кинжального огня с горы, перегруппироваться и ударить в ответ.

Логика боя диктовала единственное решение: бежать туда. Здесь, у горящего БТРа, они были как мишени в тире. Бензобак мог рвануть в любую секунду. Обшивка уже чадила черным, жирным дымом.

— Майор, уходи! — заорал Лавров, меняя магазин. — Я прикрою! К камням, блядь!

Ветров сгруппировался, готовый к рывку. Мышцы напряглись, сжались в пружину. Инстинкт самосохранения выл сиреной: «Беги! Уходи из-под огня!»

И в этот момент, сквозь грохот боя, свист пуль и мат, в голове Ветрова щелкнул невидимый тумблер. Словно кто-то включил магнитофонную запись. Голос был тихим, скрипучим и абсолютно неуместным здесь, в этом аду. Голос человека, который никогда не держал в руках автомат, но держал в уме весь мир.

«Лавров, переизбыток двоек, отсутствие восьмерок. Линейность мышления. В критической точке выберет наиболее очевидное укрытие. Вероятность того, что противник просчитал этот выбор — 98%. Квадрат будет зоной поражения, а не спасения».

Ветров замер. Пружина внутри разжалась, но не для рывка.

— Нет, — прохрипел он, сам не веря, что говорит это.

Лавров уже не слушал. Он махнул рукой своим бойцам и рванул к валунам. Двое спецназовцев, пригнувшись, побежали следом, петляя между кочками.

Ветров остался лежать. Он вжался в вонючую, пропитанную соляркой землю прямо под колесом горящего БТРа. Это было самоубийство. Это было безумие.

Лавров добежал первым. Он прыгнул за спасительный камень, разворачиваясь в падении, чтобы открыть огонь. Двое бойцов упали рядом.

— Сюда! — крикнул капитан, махнув Ветрову.

Майор увидел, как на склоне горы, чуть левее основной засады, шевельнулся куст. Не было вспышки выстрела. Было другое.

На месте «идеального укрытия» взметнулся столб огня и каменной крошки. Ударная волна ударила по ушам так, что Ветров на секунду ослеп. Грохот перекрыл все звуки боя. Когда пыль чуть осела, там, где секунду назад был капитан Лавров и двое ребят, осталось только черно-красное пятно и расколотый надвое камень.

Ветров лежал, уткнувшись лицом в землю. Осколки камней барабанили по каске, по броне горящего транспортера, который прикрыл его от взрыва своей тушей.

Если бы он побежал…

Если бы он послушал логику.

БТР над ним гудел от пламени, но не взрывался. Топливо вытекало с другой стороны.

Бой продолжался еще минут десять, но Ветров его почти не слышал. Он смотрел на дымящуюся воронку на месте валунов. В голове пульсировала, отдаваясь болью в висках, одна и та же сухая, безэмоциональная фраза, сказанная неделю назад в прокуренной московской квартире:

«Математика не знает жалости, Алексей. Она знает только коэффициенты».

Вертушки («крокодилы», Ми-24) зашли с солнца, когда «духи» уже начали отходить. Пара НУРСов перепахала склон, превращая зеленку в филиал ада. Потом сели «восьмерки».

Когда Ветров, шатаясь, поднялся на ноги, к нему подбежал санитар.

— Товарищ майор, вы ранены? Куда?

Ветров посмотрел на свои руки. Они дрожали. На камуфляже — ни царапины, только грязь и чужая кровь.

— Я — нет, — ответил он глухо. — А вот Лавров… Лавров ошибся в расчетах.

Он посмотрел на восток, туда, где за тысячами километров лежала Москва. И впервые за много лет ему стало по-настоящему страшно. Не от пуль. А от того, что где-то там сидит маленький, сутулый человек, который знал, что Лавров умрет, еще до того, как капитан купил билет на самолет.

Ноябрь 1982 года. Москва. Лубянка. За окном шумела площадь Дзержинского, но сюда, сквозь двойные рамы и плотные шторы, долетал лишь приглушенный гул столицы. Я перелистнул страницу литерного дела. Бумага была плотной, желтоватой, текст отпечатан на «Ятрани» — четко, но с легким перекосом буквы «а».

— Вычислительный центр Академии Наук, — я постучал пальцем по картонной папке. — Юрий Петрович, это, конечно, почетно. Элита, кибернетика, будущее страны. Но скука смертная. Интеллигенция, кухонные разговоры, самиздат в туалетах и вечное нытье про то, что «на Западе микросхемы меньше».

Серов усмехнулся, не отрываясь от сейфа, где он прятал бутылку армянского коньяка.

— Не скажи, Витя. Там сейчас варится бульон покруче, чем у диссидентов. ЭВМ — это доступ к ресурсам. А где ресурсы, там и хищения, и шпионаж. Твоя задача — прощупать почву. Кто чем дышит, кто с кем спит, кто о чем мечтает.

Дверь распахнулась без стука. Я машинально дернул плечом — привычка контролировать периметр въелась в подкорку еще с «прошлой» жизни.

На пороге стоял майор Ветров. Мы не видели его полгода. И лучше бы не видели еще столько же. Он постарел лет на десять. Дело было не в седине, тронувшей виски, и не в резких, глубоких морщинах у рта. Главное изменение было в глазах. У Алексея появился тот самый «афганский взгляд» — тяжелый, неподвижный, словно он смотрел не на коллег, а сквозь них, на какой-то одному ему видимый прицел. Он был худым, жилистым, костюм висел мешком, а движения были дергаными, как у человека, который ждет выстрела в спину.

— Как жизнь молодая? — голос был хриплым,