Дом Давида - Клод Опусов Старший

телец, молодой, не ходивший в ярме. Сделали её сыновья Аминадава — они плотничают, как многие в Кариафиариме, где лес начинается прямо за оградой, — чтобы Ковчег ехал к царю так, как ездят цари. Сами они звали её колесницей. В табличках Овида записано, что прежде крыльев херувимов были другие крылья — у колесницы, в которой сходит Господин. У этой колесницы были оглобли.

Новой её сделали не случайно. Так Ковчег когда-то пришёл в эти горы: иноплеменники отправили его в Вефсамис на новой повозке, не ходившей ни по одной дороге, за двумя коровами, у которых отняли телят. Мужи Кариафиарима, сойдя за ним, привели свою повозку, и мой прадед Мариоф отослал её пустой; Ковчег подняли на холм на плечах. В доме Аминадава это помнили — так, как помнят смешное. По вечерам рассказывали, как упрямый старик из Силома заставил мужей тащить Ковчег в гору на себе, когда повозка стояла тут же. За эти годы прадедово слово стало у их очага байкой.

Семьдесят с лишним лет Ковчег простоял у их очага — в большой комнате, у стены напротив огня. Зимой на синий покров садилась копоть, и отец снимал её сам, мягким крылом, а Оза тем временем подбрасывал в огонь хворост. Оза родился в этом доме уже при Ковчеге и другого дома не знал. Он привык к Ковчегу так, как привыкают к очагу: знаешь, что жжётся, и всё равно поправляешь головню голой рукой, не думая. С моим отцом они выросли у одного колодца. Меня, маленького, Оза сажал себе на плечи, чтобы я видел через ограду огни постов на гребнях; их было тогда ещё четыре. Считать меня учил отец, смотреть — Оза.

Отец стоял на пороге в облачении, наперсник на груди. Шнуры ему в то утро затянул кто-то из левитов: я пришёл с царём. Левитов из дома Каафа отец привёл восьмерых — нести. Царь стоял ниже, у кифар, среди начальников Иуды; юноши заняли склон до самого колодца, женщины Кариафиарима смотрели с кровель. Повозку царь видел. Он ничего о ней не сказал, но по лицу было видно, что она ему по душе: он и сам шёл к Ковчегу, как идут к царю. Авиафар с ефодом в полотне стоял при царе; ефода в тот день не развернули. Спросить у нас, как носят Ковчег, не пришло в голову никому, и царю тоже.

Дверь у Аминадава низкая. Левиты вынесли Ковчег за шесты, пригнувшись, и концы шестов прошли впритирку к косякам; за все эти годы он переступал этот порог второй раз. Едва синий покров показался в дверях, внизу заиграли все разом, а на кровле заплакали женщины Аминадавова дома — так плачут, когда из дома уводят невесту. Сыновья Аминадава замахали левитам: сюда, к повозке. Левиты посмотрели на отца.

Отец сказал: на плечах. Сказал так, как говорят при Ковчеге, — вполголоса: при Ковчеге громко не говорят, этому в нашем доме учат раньше, чем счёту. В шуме семидесяти тысяч его услышал один Оза: он стоял ближе всех. Оза обернулся, улыбнулся отцу, как улыбаются соседу, который боится за горшки на возу, и сказал: довезём. Левиты не расслышали ни того, ни другого — видели только, что Хранитель что-то сказал, а Оза ему улыбнулся, — и опустили Ковчег на повозку. Второго раза отец не сказал.

Я стоял в шаге от него. Прадедову табличку, где сказано, что Ковчег не возят, я держал в руках, когда сводил связку. Голос у меня был молодой, громкий, к порогу не приученный. Царь снизу кивнул мне, как кивают своему. Я промолчал: за год при царе я привык, что там, где царь, говорит царь. Пишу это против себя.

Тронулись. Впереди шли царь и сыны Израиля; они играли пред Господом во всю силу и пели, и орудия у них были настроены между собой — кифары, гусли, тимпаны, кимвалы, свирели. Царь играл сам, на кифаре, как играл когда-то Саулу. Правили повозкой сыновья Аминадава: братья Озы шли впереди и вели тельца, сам Оза — рядом, положив руку на борт. Мы с левитами шли у колёс, с пустыми плечами, как ходят при чужой работе; руки у левитов выучены держать шест, и деть их было некуда. Отец шёл позади: впереди места ему не нашлось, и всю дорогу он видел перед собой не дорогу, а задний борт. Над бортом под синим покровом поднимались два бугра — крылья херувимов, — и люди у дороги кланялись им, как кланяются тому, кто сидит. Пыль стояла над нами до неба. В селениях у дороги девушки выбегали навстречу и на бегу касались колёс — на счастье; Оза их не гнал. Раз Оза обернулся ко мне через колесо и сказал, что без Ковчега в доме будет, как без очага.

Гумно Нодава — ток у самой дороги, на пологом месте перед спуском. Там молотили первый ячмень, и мякину несло через дорогу. Телец почуял зерно и рванул к току, вырвав повод. Повозка накренилась, Ковчег поехал по доскам — я видел, как пошёл складками синий покров. Оза был ближе всех. Он протянул руку и удержал Ковчег, ладонью, — так удерживают горшок, который съезжает с очага.

Звук я услышал раньше, чем понял, откуда он: короткий и сухой, как щелчок бича над самым ухом. Бича ни у кого в руке не было. Оза опустился у колеса на колени, будто хотел поднять что-то с земли, и лёг. Он не вскрикнул. Умер он там же, у Ковчега, у которого вырос.

Мы с отцом отступили: Хранителю к мёртвому нельзя, мне — по дому. Ковчег стоял на повозке рядом с мёртвым, и покров на нём сбился набок. Поправлять покровы — дело Хранителя; отец стоял в нескольких шагах, смотрел на сбитый край и подойти не мог. Впереди ещё играли: тимпаны ушли за поворот раньше, чем их догнала тишина. Когда она дошла до всех, стало слышно, как на току шуршит мякина. Телец стоял смирно, по бабки в мякине, и дрожал всей шкурой. Братья Озы унесли его; я отвернулся. С гребня в тот день не спустился никто, и человека в сером плаще я не видел.

Царь вернулся пешком, с кифарой в опущенной руке, и стал на краю тока — ближе, чем стояли мы, он не подошёл. Кифару он отдал кому-то из певцов и в тот день больше её не брал. Я видел его лицо: сперва у него упало сердце, потом поднялся гнев, и на кого