Дом Давида - Клод Опусов Старший

Потом он сказал, ни к кому не обращаясь: как же войдёт ко мне Ковчег Господень? Гнев у него к тому времени прошёл, остался страх: в тот день царь боялся Господа. Вести Ковчег к себе, в город Давидов, он не захотел. За гумном, в стороне от дороги, стоял дом Аведдара Гефянина, и царь велел свернуть туда — показал рукой на ближний порог.

Отец подошёл к повозке, когда Озу унесли. Утром его не услышали; теперь на него смотрели все, кто стоял у тока, и своего утреннего слова он не повторил: говорить было не нужно. Сперва он поправил покров. Потом брал левитов за запястье, одного за другим, и клал их ладони на шесты — на шест, не на покров, — так, как при Аароне ставили к ноше сынов Каафа. Восемь раз, молча. Левиты подняли Ковчег с повозки на плечи, как отец и сказал утром у Аминадава, а сам он пошёл впереди, в наперснике, лицом вперёд — на своём месте. На плечах Ковчег шёл ровно: восемь человек держат шаг лучше, чем один телец. Юноши расступались перед нами молча, никто не играл, и глашатаи больше не выкликали имени. Дорога до Аведдарова дома была короткая, и впервые я видел, как Ковчег несут так, как записано.

Дом у Аведдара — за оградой из дикого камня, с давильней и хлевом во дворе. Аведдар открыл ворота сам, прежде чем кто-нибудь успел его попросить. Ковчег внесли и поставили у стены, где показал отец. Очаг у Аведдара был в другой комнате.

Царь ушёл в город без Ковчега, пешком, как пришёл; за ним молча ушли начальники Иуды. К ночи разошлись и семьдесят тысяч; гусли и тимпаны несли под мышкой, не играя. Отец сел на пороге Аведдарова дома, лицом к двери, и за весь вечер не сказал ни слова. С порога был виден огонь над холмом над Иевусом: он мигал.

В тот вечер, при светильнике Аведдара, я вписал на воск слово «прорыв» второй раз. В долине титанов Господь прорвал врагов, как прорываются воды; у гумна Нодава — своего. Слово одно, и сила, думаю, одна: вода, прорвавшая запруду, не разбирает, чья терраса ниже, чужая или своя.

Устав я знаю с детства, как Оза знал очаг. В книгах Господина Командования Моисей отвечает дому Каафа, которому не дали повозок: что носит Кааф, то не ездит. Святыни несут на шестах, на плечах, и не прикасаются к ним, чтобы не умереть. Пост, сказано там же, различает подошедших к святыне, а сердца не разбирает — ни доброго, ни злого. Потом говорили, что разгневался на Озу Господь и поразил его там. Гнева я не видел. Видел руку, слышал щелчок и чуял запах, какой бывает на склоне после близкой молнии, — при чистом небе. Прадед у камня в Вефсамисе писал «после того, как», а не «за то, что». Пишу так же.

Есть там и строка, мимо которой я не пройду. Если левит умрёт у святынь, значит, священник не укрыл, не позвал в свой час, не поставил к ноше; такую смерть, сказал Господин, Он записал бы на дом Аарона. Оза и левитом не был, а ставить к ноше — дело нашего дома. Прадед сказал своё слово один раз, и повозку отослали. Отец сказал один раз, и повозку не отослали, а второго раза не было. Я не сказал ни разу. Кладу эту смерть туда, куда велено, — на дом Аарона: на отца, как положил бы он сам, и на себя.

На погребении Озы я не был. Человека, на чьих плечах я впервые увидел огни, хоронили без меня, у родовых гробниц под холмом Кариафиарима; так мне сказали.

Ковчег остался у Аведдара Гефянина — на три месяца. Повозка осталась у гумна Нодава. За ней не пришёл никто.

Три месяца Ковчег стоял у Аведдара Гефянина, и три месяца я ходил туда каждое утро — отец велел, а сам он не отходил от порога Аведдарова дома ни днём, ни ночью. Гефянином Аведдара звали по городу. Из какого Гефа — из того ли, где живут иноплеменники и кровь Стражей, или из Гефа-Реммона, левитского города в уделе Дана, — я спрашивал его самого. Он ответил: из Гефа — и больше ничего. Что он не иноплеменник, видно было по тому, как он в первый же вечер спросил отца, где ему стоять, чтобы не мешать, и потом три месяца стоял там, где ему показали.

Что значит «Господь благословил дом Аведдара», говорили разное. Одни — что у него отелилось всё стадо и ни одна корова не пала. Другие — что выздоровел его младший сын, которого до того носили на руках. Я знаю одно: за три месяца в его доме не умер никто, ни человек, ни скотина, а в соседних домах в ту весну хоронили. Когда весть об этом дошла до царя, так и сказали: Господь благословил дом Аведдара и всё, что у него, ради Ковчега. Пишу, как сказали. Сам я видел только, что Аведдар, когда за Ковчегом пришли, просил оставить его ещё на месяц. Ему отказали.

После Прорыва Озы царь ни о чём больше не решал сам. Он прислал к отцу спросить, как носили Ковчег отцы. Отец ответил, как записано у нас с пустыни: на плечах, левиты, за шесты, продетые в кольца, — шестов из колец не вынимают; покровы не снимают, сверху — цельный синий; впереди Хранитель в наперснике. Повозки не нужно. Мариоф, мой прадед, отослал её пустой ещё от Вефсамиса. Царь выслушал всё это и сказал: так и сделаем. Второго раза отцу говорить не пришлось.

Шли мы от дома Аведдара до города Давидова. Отец шёл впереди в облачении, лицом вперёд, не оборачиваясь: Хранитель смотрит туда, куда несут. За ним — Ковчег на плечах восьмерых левитов из дома Каафа, по четыре на шест. Одним из восьми был я. Шест давит на плечо так, что через сто шагов его уже не чувствуешь, а через двести чувствуешь снова; менялись мы на ходу, не опуская, как учили. Под синим покровом Ковчег лёгок и