Дом Давида - Клод Опусов Старший

В тот вечер он пришёл с Нафаном-пророком. Нафана я тогда знал мало, знаю и теперь немногим больше и пишу, что знаю. Гад-пророк ходил за царём ещё с тех лет, когда царя гнали; Нафана до Сиона не помнил никто. Говорили, что он из учеников, сидевших при Самуиле в Навафе и разошедшихся после его смерти. Проверить я не мог: в отцовской связке, где записано о Навафе, имён учеников нет. Земли за ним не числилось, родни при дворе не было. С царём он говорил коротко и без поклонов, и царь слушал его, наклонив голову. С Нафаном, сыном царя, что стоит в обоих списках писцов, его не путали: мальчика звали по отцу, этого — по делу.

Царь стал у входа, положил ладонь на кедровый кол и долго смотрел внутрь. Полог был поднят, Ковчег стоял посреди шатра под синим покровом. Потом царь обернулся к Нафану и сказал, что сам он живёт в доме из кедра, а Ковчег Божий сидит посреди шатра. Кедром от царского дома пахло и у нас, за двести шагов; кедра у нас было — одни колья.

Сидит — так и сказал, как говорят о царе на престоле; у Ковчега говорят «стоит». Я не поправил: над Ковчегом наречено имя Сидящего на херувимах, и царь, может быть, сказал вернее нас.

Потом он повёл рукой от угла своего дома к нашему шатру и дальше, до стены: здесь, рядом с его домом, встанет дом Ему, из того же кедра. Это я слышал ясно — я стоял в трёх шагах. За спиной у царя, над седловиной, поднимался холм, на котором молотит Орна. Царь стоял к нему спиной и не обернулся. Холма он не назвал. Я тоже.

Под Иевусом я написал, что молчать было легко, пока царь не стоял рядом. Здесь он стоял в трёх шагах и говорил о доме для Ковчега, а я знал от отца, что за холм у него за спиной. Молчать велел отец. Пишу, однако, как было: молчал я не только поэтому. Царю, у которого в те дни было всё, надо было сказать, что у этого холма есть хозяин и хозяин этот не он. На такое нужен голос, а своего я тогда не нашёл.

Нафан ответил сразу, не задумываясь: пусть царь идёт и делает всё, что у него на сердце, — Господь с ним. Так отвечает друг. Спрашивать никто ни у кого не стал: ни царь у Нафана, ни Нафан у Господа, ни тот, ни другой — у Ковчега.

В ту ночь я не ложился и простоял у Ковчега в облачении. Ладонь моя лежала на сгибе наперсника, где Явление и Истина, — так учил отец. Сгиб был тёмен: свет в нём встаёт, когда спрашивают, а в ту ночь не спрашивал никто. Дважды я выходил к дверям. В царском доме, в верхнем окне, до полуночи горел светильник: там тоже не спали. Над седловиной, почти над кровлей шатра, мигал огонь поста — гас на вдох и загорался снова, и счёт между вспышками был прежний, тот, что я записал под Иевусом.

Слово в ту ночь пришло — не в сгиб, а к Нафану. Как оно к нему приходит, я не знаю. Стоял ли у его порога человек в сером плаще, как стоял на краю стана перед Авиафаром в долине титанов, или слово пришло без человека, — он мне не сказал, я не спросил. Сам он называл это видением. Одно я заметил, когда записывал: ночью Нафану сказали то же, что он сам сказал вечером царю, — иди. Только царю было сказано «иди и делай», а ему — «иди и скажи».

На рассвете пришли со шнуром и колышками тирские каменщики — из тех, что строили царю дом и остались при нём, — и стали мерить от угла царского дома к нашему шатру: царь, видно, распорядился с вечера. Они вбивали колышки и перекликались на своём мягком языке, когда снизу поднялся Нафан. Шёл он медленно и глядел только перед собой, как несут полную чашу, чтобы не расплескать. Он вошёл к царю, а каменщики ждали у колышков до полудня. Потом из дома вышел отрок, сказал им что-то, и шнур смотали. Колышки выдернули не все: один, у самого нашего кола, простоял до осени, и левиты спотыкались о него по ночам.

После полудня Нафан пришёл к шатру: слово, сказал он, пусть лежит и у Ковчега. У царя своя память, у Ковчега своя. Он повторил мне всё, что сказал царю; я писал на воске, пока он говорил, а потом прочёл ему вслух. Он поправил одно слово и велел больше ничего не трогать.

Главное в слове было сказано сразу: «Не ты построишь Мне дом». Со дня, когда Он вывел сынов Израиля из Египта, и до сего дня Он не жил в доме, а ходил в пристанище и в шатре; и за все эти дороги ни разу не спросил ни одного из колен, которым велел пасти Свой народ, отчего Ему не построили кедрового дома.

Здесь и стояло поправленное слово. Я записал «жил в шатре», а Нафан сказал: ходил. В этой разнице — вся наша служба. В пустыне Шатёр ставили там, где останавливалось облако, и снимали, когда оно поднималось, и никто не спрашивал, надолго ли. Посты Командования горят на гребнях огнями, а не стоят домами. Кто держит посты, тому сидеть в кедре некогда: ему надо ходить.

Дальше Нафан говорил «так говорит Господь Вседержитель», придворным словом, и я записал, как он сказал. Царя Он взял из загона, от овец, быть вождём над Своим народом; был с ним везде, куда тот ходил, истребил перед ним его врагов и сделал ему имя, как имя великих, что на земле. В книгах Господина Командования одним словом зовут и имя, и то, что стояло над Шатром в пустыне и шло перед народом, — колесницу; это я замечу здесь один раз. Израилю Он даст место и посадит его, чтобы тот жил сам по себе и не тревожился, и сыны неправды больше не будут теснить его, как теснили со дней наместников.

Потом —