Дом Давида - Клод Опусов Старший
Эти сто я видел сам. Их пригнали к зиме и повели наверх, к царскому дому, мимо нашего шатра. Кони были рослые, северные, в медных налобниках, ободья окованы медью, и под колёсами по камню шёл такой грохот, что в шатре вздрагивали колья. Царь шёл впереди пешком, в той же одежде, в какой уходил. Весь город высыпал смотреть; женщины у Енрогеля спорили, сколько серебра стоит один такой конь, и не сошлись. Мой сын Ахимаас, тогда ещё малый, бежал рядом с последней колесницей до самой Акры и не отстал; я его не окликнул. Я смотрел на коней, как все, и считал. Строку свитка я вспомнил, только когда прошла последняя: не умножит себе коней. Свиток лежал в нескольких шагах от порога, где я стоял. Сколько коней — это уже «умножит», в строке не сказано; сто — не тысяча. Для коней под Акрой поставили стойла, и всю ту зиму ночами оттуда было слышно, как они переступают и фыркают в темноте. Ахимаас в ту зиму всем объявлял, что кони бегают медленнее его; я не спорил.
Сирия Дамасская пришла Адраазару на помощь и потеряла двадцать две тысячи. В Сирии у Дамаска царь поставил заставу — туда ушли зимовать люди Иоава, — и сирияне тоже стали служить ему и носить дань. Иосафат записал под этим годом: Господь хранил Давида везде, куда он ни ходил. В Ефрафе, откуда царь родом, сказали бы короче — стерегут — и показали бы на огни постов над гребнями.
Отроки, ходившие при Адраазаре, носили на руках золотые запястья. Их привезли в Иерусалим, царь посвятил их Господу, и их принесли к нам. Запястья были витые, с головками зверей на концах, и все одной меры, будто их отливали разом на целый отряд. Ларь я открыл при левитах, как открываю всегда, и положил их рядом с запястьем Саула, у табличек из Ура. У Саула такое было одно, и носил его царь; у царя Сувы такие носили отроки.
Следом везли медь. Из Масвака и из отборных городов Адраазара её взяли столько, что не взвешивали, а считали вьюками: слитки, котлы, листы, сорванные со щитов и с бортов колесниц. Ослы шли мимо шатра с утра до сумерек, и к сумеркам я сбился. Медь сложили в царских кладовых под Акрой.
Приписываю позже, при Соломоне. Из этой меди Соломон, сын Давида, отлил медное море, столбы, умывальницы и все сосуды. Строить отцу не дали; медь для дома отец привёз сам.
Фоу, царь Емафа, услышал, что Давид разбил всю силу Адраазара. Фоу с Адраазаром враждовал и прислал к царю сына, Иеддурана, — спросить о мире и благословить за то, что царь воевал с Адраазаром и разбил его. Посольство поднималось мимо нас в полдень; колесницы оставили внизу, у источника. Иеддуран шёл впереди, молодой, в белом, с непокрытой головой, а за ним несли на плечах сосуды, обёрнутые полотном. У царя, мне передали, он говорил долго и красиво — так говорят при чужом дворе. Благословлял он от чистого сердца: враг его отца лежал разбитым.
Сосуды Иеддурана — серебряные, золотые и медные — царь посвятил Господу, и к вечеру их принесли к нам. Я разворачивал их при светильнике и вписывал по одному. На самой большой золотой чаше по краю был выбит круг с крыльями — знак Командования, тот, что посланник носит на левом плече. В связке о переходе он описан с Иерихона, у нас в ларе он процарапан на черепке из Города Писаний, а на золоте я увидел его в тот вечер впервые — на чужом. В Емафе этот знак, выходит, знают. Откуда, спросить было уже некого: Иеддуран ушёл домой.
Посвящённое в эти годы сносили к нам изо всех земель, которые царь взял под свою руку, и счёт вёл я: серебро и золото из Едома, из земли Моава, от сынов Аммона, от иноплеменников, из Амалика и из добычи Адраазара, сына Рааба, царя Сувы. Серебро мы с левитами взвешивали до ночи и против каждой меры писали, откуда она; хранили посвящённое в кладовой за шатром, в коробах под нашей печатью. Добыча Амалика лежит там же, по счёту. Сам Амалик жив.
Давид сделал себе имя — так записано у Иосафата; о слове «имя» я писал выше. На обратном пути он разбил Едом у Гемеле — восемнадцать тысяч — и поставил заставы по всему Едому, и все сыны Едома стали служить царю. Застав было столько, что Иосафат не стал их считать и написал словами: по всему Едому. Идумеей Едом зовут купцы. Здесь Иосафат повторил прежнее: Господь хранил Давида везде, куда он ни ходил.
Список двора Иосафат, сын Ахии, принёс мне сам — сверить имена жрецов. Человек он сухой, немолодой, с дощечкой у пояса; помнит всё, что при нём сказано, и потому при нём говорят мало. Из царских людей он один приходил к Ковчегу не просить, а сверять. Пришёл он вечером, когда я снимал наперсник, и ждал у порога, пока я развяжу шнуры: при наперснике он говорить не стал. С ним пришёл писец Аса, со светильником. Список был на воске, на дощечках, связанных ремнём; Иосафат читал вслух, водя пальцем по строкам, а я сверял с нашей связкой. Начинался список так: Давид царствовал над всем Израилем и творил суд и правду всему народу своему. В ларе у нас лежит табличка законов царя Ура, и в ней царь говорит о себе, что поставил в земле суд и правду по верному слову Шамаша, — так говорят о себе цари Шинара. Той таблички Иосафат не читал, а написал теми же словами.
Дальше шли имена. Иоав, сын Саруии, — над войском. Иосафат, сын Ахии, — над записями; при дворе его зовут напоминающим. Садок, сын Ахитува, и Ахимелех, сын Авиафара, — жрецы. Себя я нашёл третьим. В Хевроне против моего имени царский писец поставил «юноша», Иосафат поставил «жрец»; Хранителем меня в царских списках не зовут — такого слова у них нет. Ахимелеха назвали по деду, жрецу Номвы, как это имя выговаривают в Иуде; вписан он вместо отца, потому что в тот год с ефодом при войске стоял он. Аса —