Оторва. Книга 11 - Ортензия

— А мне до лампочки, — он пожал плечами. — У нас тут на прошлой неделе улицы подметал Наполеон. Так себя и называл. А месяца три назад Александр Македонский с веником бегал. Так что, если ты королева Франции, тебя никто не освободит от принудительных работ.

Стало понятно, что со старлеем разговаривать бесполезно, однако я всё равно предприняла последнюю попытку.

— Придурок, я Герой Советского Союза, и за то, что меня держали в клетке, завтра во всех газетах напишут. Обещаю. Открой немедленно, и, может, я буду более гуманной, и это тебе с рук сойдёт.

Старший лейтенант, уже собравшийся уходить, очень быстро развернулся на каблуках, и его лицо померкло.

— Да ты дрянь мелкая, за эти слова ты пять лет запросто схлопотать можешь.

— За то, что назвала тебя придурком? — я рассмеялась. — А как тебя ещё назвать? Живо достал мои документы. Я Бурундуковая.

— Да ты не уймёшься! — старлей обернулся к сержанту. — Гена, открой её и в допросную. Сейчас я с ней поговорю.

— Так нет ключей, — отозвался сержант. — Кусачев открыл камеру, а ключи, вероятно, в карман бросил. Тут вызов поступил, они сразу и поехали. А потом он сказал, что в больницу заедет. И до сих пор нет.

А я-то понадеялась: откроют дверку, и сама уйду. Не первый раз с ментами разбираться. Так нет же, Кусачев, зараза, сказал: через полчаса будет, и всё решим.

Ну вот точно: если день начинается криво, так и скользит по накатанной, и никак не исправить.

— Ну ладно, — согласился старлей, — я в кабинете подожду. Как приедут — меня вызвать. Лично с ней поболтаю.

И он исчез в коридоре. Хлопнула дверь, и снова наступила тишина.

Я уже собралась было обматерить сержанта, но в этот момент входная дверь распахнулась, и, меряя холл чуть ли не строевым шагом, появился знакомый майор. Фамилию я не помнила или она вообще не звучала в школе, но вот имя и отчество сразу пришли на ум.

— Максим Иванович, — окликнула я его, — вы очень вовремя, а то меня тут уже казнить собрались за помощь правоохранительным органам.

— Бурундуковая? Ева Илларионовна? — воскликнул он, узнав меня, и его глаза приняли форму трапеции. — А что вы здесь делаете? — спросил он, разглядывая словно в первый раз клетку, в которой я находилась.

— Так я и говорю. Решила помочь нашей родной милиции, и, как результат, сама загремела за решётку неизвестным образом. А у меня билеты на Львов в 23:15, и опаздывать я никак не могу.

Так оно и было. Лейтенант Кусачев привёз меня на дачу показаний после небольшого инцидента в парке и попросил подождать. Так как скамеек в холле не было, я попросила открыть камеру. Всё-таки два часа бродила по улицам Гомеля. Прикорнула внутри, а сержант захлопнул дверцу по какой-то своей прихоти. С одной стороны смешно, а с другой — я на поезд начинала активно опаздывать.

— Понимаю. Вы только не волнуйтесь, Ева Илларионовна, — пробасил майор, — я сейчас немедленно исправлю это досадное недоразумение.

Он развернулся к сержанту и спросил:

— Где акт задержания?

— Так нет акта, товарищ майор, — вытянулся сержант, — лейтенант Кусачев ещё не составил и никаких показаний не брал. Она сама попросилась в камеру из-за того, что сесть здесь негде.

— А кто её закрыл? — голос майора начал принимать повышенный тон.

— Я закрыл, товарищ майор, — признался сержант.

— Зачем?

— Так ведь не положено по инструкции, чтобы камера была открыта, когда в ней задержанный находится.

Майор тоже сообразил, что брать интервью у сержанта совершенно бесполезно, и, пожамкав губами, сказал:

— Открыть немедленно.

— Не могу, товарищ майор, — отозвался сержант, чем привёл майора в ярость.

— Что значит «не могу»? — заревел он. — Ты кому говоришь «не могу»?

— Товарищ майор, ключи у лейтенанта Кусачева остались. Как мне открыть?

— Перегрызть, — подсказала я.

— Кто дежурный? — спросил Максим Иванович.

— Старший лейтенант Губанов, — отчеканил сержант.

— И где он?

— Ушёл в кабинет.

— В кабинет он ушёл, — проговорил майор, сделал мне знак рукой, типа чтобы я не волновалась, и исчез в коридоре.

Двери в кабинет дежурного он, вероятно, до конца не прикрыл; во всяком случае, весь разговор был слышен в холле.

— Губанов, твою мать, ты кого задержал, хоть знаешь?

— Бурундуковая. Уроженка города Кишинёва.

— Бурундуковая, — повторил майор, — именно она, Бурундуковая. Герой Советского Союза. Орден Ленина. Вчера по новостям показывали по белорусскому телевидению трагедию под Бобруйском. Автобус упал в воду. Она с десятиметровой глубины вытащила четырёх участников олимпиады по иностранным языкам. Я лично грамоту вручил за мужество и проявленный героизм. Представлена к медали «За спасение на воде». Если она пойдёт прямо сейчас в ЦК ВЛКСМ и напишет жалобу, я тебя самолично расстреляю. Где твои мозги были, когда ты решил её арестовать?

Старший лейтенант Губанов нервно сглотнул. Я это, конечно, не видела, но характерный звук долетел до ушей.

— Товарищ майор, там вроде драка была с хулиганами, и она участвовала.

— И ты решил, что Герой Советского Союза идеально подходит для ареста? Губанов, я не буду ждать, когда она пожалуется. Я тебя прямо сейчас, прямо здесь, сам…

Что собрался сделать Максим Иванович, понятно не было, но старлею это явно не понравилось, и он громко заговорил:

— Товарищ майор, я сейчас немедленно принесу ей свои извинения от всего личного состава всей милиции. Разрешите выполнять?

— Стоять! — заревел майор. — Какие извинения? Чтобы после твоих извинений меня рядом с тобой расстреляли? Пошёл вон, идиот!

— Есть идти вон. Разрешите выполнять?

Я словно воочию увидела, как Губанов приложился правой рукой к фуражке.

— За мной, — скомандовал майор.

Меня пробило на улыбку. Создалось впечатление, что старлей дороги не знает, куда его послало вышестоящее начальство, и Максим Иванович решил лично показать.

— Товарищ Бурундуковая, — заявил майор, появляясь в холле, — вы только не волнуйтесь. Сейчас мы всё исправим, а чтобы потом вас не задерживать, вы, пожалуйста, сейчас дайте показания старшему лейтенанту Губанову о том, что