Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Под утро я поднялся на самый верх Массифы, туда, где отец когда-то застал человека в сером плаще. Там никого не было. Я пересчитал огни постов на гребнях: пять — столько же, сколько в ночь Армафема. Ради царя Командование не зажгло ни одного и не погасило ни одного.

Наутро я понёс кожу в Силом: Самуил велел положить её пред Господом. Пред Господом у нас — это так: по эту сторону завесы свиток Моисея, по ту — Ковчег под херувимами. В тот год по ту сторону не было ничего. Свиток лежал, где лежал всегда, на плитах, в трёх ладонях от края. Я поднял его обеими руками — он тяжёл — и, пока держал на весу, думал о табличке из Ура, которую разбирал ещё мальчиком.

Это законы одного из тамошних царей. Начинается табличка с того, что Нанна, хозяин города, назвал этого царя по имени, а законы дальше все его: он их поставил, его рука может их и снять. Там закон ниже царя, потому что написан царём. Наш написан раньше, чем у нас появился царь, и не царской рукой. Я положил кожу на плиту и опустил свиток на неё. Не рядом. Сверху. Царь ниже закона, и пусть это будет видно, когда поднимут.

Когда я вернулся из Силома, Саул был уже в Гаваа. Говорили, что царь, которого крикнули в Массифе, ходит за отцовскими волами, как ходил. Так прошёл месяц.

Месяц после Массифы кончился за рекой. Под Иависом Галаадским стал станом Наас, царь сынов Аммона; царь, которого в Массифе вынула моя рука, пахал в это время у себя в Гаваа. Иавис спорить не стал: старейшины вышли к стану и предложили договор — будем тебе служить. Наас ответил, что договор будет, на одном условии: каждому мужу в городе он выколет правый глаз, и пусть этот позор ляжет на весь Израиль.

Почему правый, я понял сразу, и понял не сердцем, а счётом. Правым глазом лучник смотрит вдоль стрелы; щит висит на левой руке, и щитоносец выглядывает из-за его края тоже правым. Наасу нужен был Иавис, который пашет, пасёт и платит, но в поле больше не выйдет. Расчёта в этом больше, чем злобы, и оттого это хуже.

Отчего Наас пришёл именно в тот год, мне не говорил никто. Думаю так. Межи уделов за рекой ставили не люди: землю сынов Лота нам запретили трогать ещё при Моисее, и пока межу держало Командование, её не переступали и с той стороны. Огней постов на гребнях с каждым поколением меньше, а за рекой пастухи ночуют под открытым небом и считать умеют не хуже Хранителей.

Иавис попросил семь дней: разошлём вестников по всем пределам Израиля, и если никто нас не спасёт — выйдем к тебе сами. Наас дал охотно. За семь дней Израиль не собирался ни разу на памяти живых, а позору нужны свидетели. Всё это я знаю от младшего из вестников; я расспрашивал его после, в Галгалах, и он говорил без запинки, как говорят то, что повторяли много раз.

Первыми вестники пошли не в Армафем, к Самуилу, а в Гаваа. Я спросил младшего почему. Он пожал плечами: в Гаваа наши. Иавис помнит, кому достались его девицы, а Гаваа помнит, откуда пришли жёны её отцов.

На площади в Гаваа вестники сказали своё при народе, и народ заплакал в голос. Саул как раз шёл с поля — утро уже кончилось — за своей парой волов, с рожном в руке. Спросил, о чём плач. Ему повторили. Тут на него сошёл дух — тот же, что уже сходил на него среди пророков, — и вместе с духом гнев; вестник говорил, что лицо у него стало чужое. Саул выпряг волов, которых только что вёл, и рассёк обоих там же, на площади. Куски раздали гонцам по всем пределам с одним словом: кто не выйдет за Саулом и за Самуилом, с его волами сделают то же.

Имя Самуила стояло в этом слове вторым. Самуил услышал его у своих дверей в Армафеме, над куском, завёрнутым в сырую шкуру; я стоял рядом, потому что отец был стар и отпустил меня писать при Самуиле. Самуил выслушал гонца, не сказал ничего и взял посох.

Куски по пределам рассылали однажды и прежде, в дни Финееса, сына Елеазара; тогда до Иависа их не довезли — перевозчик у брода повернул посланных. Теперь куски рассылали за Иавис.

Страх, который выгнал людей из домов, звали Господним, и я не стану звать его иначе: Саула тогда ещё не боялся никто. По всем пределам закричали, как один человек, и вышли.

Смотр был в Авиезеке, на высоте над долиной реки. Счётчики колен резали зарубки на счётных костях — у каждого колена своя кость, у Иуды особая: Иуда всходил последним и отдельно. Саул велел считать и мне, отдельно от колен. Я встал на камень у тропы. В ряду десять мужей; за каждые десять рядов — зарубка на палке. Ряды шли кривые, неполные, а я клал каждый за десять и знал, что прибавляю. К вечеру палка была в зарубках со всех четырёх граней.

На костях вышло шестьсот тысяч мужей Израиля и семьдесят тысяч мужей Иуды. У меня — сорок тысяч с лишним и пять тысяч с небольшим. Я пошёл к счётчикам спорить и вернулся без спора. Они считали не мужей, а дворы: двор, из которого вышел хоть один, вписывали целиком, до стариков и отроков при стадах. Так считают для царя — ему надо знать не сколько пришло, а сколько у него есть. Так, по дворам, считали в Шинаре, и так у нас посчитали впервые. Оба счёта верны, каждый для своего.

Вестникам Иависа сказали: завтра, когда пригреет солнце, будет вам спасение. Они ушли за реку и дошли. В тот же день мужи Иависа крикнули со стены в стан: завтра выйдем к вам, делайте с нами что хотите. Слова были двойные, и двойные нарочно. Стан, которому завтра откроют ворота, сегодня спит без дозоров.

Саул разделил народ на три отряда, и ночью перешли реку. Я стоял с Самуилом позади, на склоне: нашему дому к мёртвым подходить нельзя. В утреннюю стражу,