Команданте - Виктор Коллингвуд

— Плохое море.

Архипыч принёс им тёплые вещи не по размеру, фыркнул:

— Вот, барышни островные, нате. А то станете синие, как черти на морозе. Барин вас из рая взял, в ад везёт, а мне потом вас, простуженных, лечи.

По мере того как мы уходили к северу, море меняло живность. Птицы стали другими: длиннокрылые, злые, привычные к ветру. Потом показался кит — чёрная спина, фонтан, хвост, и всё пропало под водой, будто океан на миг открыл кошелёк и снова захлопнул. Ближе к северным берегам пошли тюлени, морские львы,

Лисянский в море оказался толковым капитаном. На суше и в быту он мог быть скользким человеком, но корабль вёл уверенно. Лот бросали часто. Офицеры смотрели в трубы. Матросы работали молча, без дураков. Команду Юрий Федорович держал в ежовых рукавицах: я с изумлением узнал что на Маркизских островах он не пустил на корабль ни одной женщины! Кремень, а не человек.

Но все равно, воровать у казны не следовало.

* * *

Наконец из тумана тёмная полоса земли. Затем из тумана вынырнули крутые берега, низкие лесистые острова один за другим. Дальше — горы, местами — со снегом. Мы вошли в район архипелага Александра, изобиловавшего островами. Вода в проливах стала тише, но от этого легче не стало.

Моана смотрела на все это с ужасом. После пальм всё это выглядело как форменное наказание.

— Там живут люди? — спросила она.

— Живут.

— Зачем?

Вопрос был разумный. Ответа у меня не было, кроме одного: ради денег.

Теперь нам предстояло найти поселение на острове Ситка. Все с тревогой вглядывались в берег: от Баранова, правителя этих мест, давно не было вестей.

Главный правитель Русской Америки должен был быть где-то здесь. Должен — слово хорошее, когда пишешь бумагу. В тумане оно выглядит по иному.

Лисянский приказал идти осторожнее. Острова путались. Проливы открывались и закрывались. Камни прятались под водой. Берег казался пустым, но эта пустота нервировала сильнее толпы.

Потом впереди заметили крепость. Она стояла у берега, тяжёлая, деревянная, чужая. Низкие мощные стены из брёвен. Дымки. Люди у стен. Мелководье вокруг. В стороне скала, лес, тёмная вода. Корабль близко не подведёшь — сядешь брюхом или подставишься.

Сразу было заметно: крепость не русской постройки.

Юрий Федорович долго смотрел в трубу.

— Толково! Не дураки строили.

— Что, крепко?

— И место выбрано умно. Мелководье! Близко нам не подойти.

У берега двигались длинные индейские пироги. Кедровые каноэ, широкие, уверенные на воде. Кто-то из матросов тихо сказал:

— Неужто колоши наших с острова выбили?

Никто не ответил.

На берегу вдруг хлопнул выстрел. Матросы дёрнулись. Кто-то схватился за ружьё. Лисянский поднял руку.

— Без команды не стрелять.

Над берегом поднялся маленький дымок, потом из-за скалы вышла лодка. Она шла к нам.

Когда подошла ближе, мы увидели бородатые лица, грубые кафтаны, ружья. Наши. Русские.

Лисянский с облегчением вздохнул: похоже. хоть кто-то выжил.

Наконец лодка подошла к борту. Один из промышленников поднял голову. Лицо серое, борода сбилась, глаза красные от ветра или бессонницы.

— Наши вы? — крикнул он хрипло.

— Русские! — ответили с борта.

Тогда он тяжело перекрестился. Лодка ударилась о борт, людей начали принимать наверх.

Их было четверо. Мокрые, бородатые, в засаленных кафтанах, с ружьями. У одного рукав перевязан грязной тряпицей. Другой, ступив на палубу, перекрестился так тяжело, будто не корабль увидел, а церковь после пожара.

Лисянский приказал дать им водки и горячего.

— Где Баранов? — спросил он сразу. — Что с Ситкой?

Старший из промышленников, широкоплечий мужик с рыжей бородой, глотнул водки, поморщился и только тогда ответил:

— Ситки прежней, ваше благородие, нету. Крепость нашу колоши взяли и сожгли. Людей побили. Баб кое-каких в полон увели. Склады порушили. Судно наше, что почитай готово было, тоже огню предали.

Лисянский сжал губы.

— Когда?

— Да не вчера, батюшка. Уж время прошло. А боль будто нонче.

Он говорил просто, но в голосе была такая усталость, что от неё северный ветер показался тёплым.

— Рассказывай по порядку, — приказал капитан.

Промышленник снял шапку, помял её в руках.

— По порядку… Разве такую беду по порядку расскажешь? Ну, слухайте.

Он сел на ящик. Остальные стояли рядом, хмурые, с красными глазами. Один всё крестился и шептал что-то себе под нос.

— День был обыкновенный, — начал рыжий. — Мы уж к обеду ладились. Кто ружьё чистил, кто ложку искал, кто ругался, что каша подгорела. И вдруг с двора крик: «Колоши в крепости!» Мы сперва и не врубились. Думали, мало ли, пришли торговать али ругаться. А они уж во дворе.

— Сколько их было? — спросил Ратманов.

— Да кто ж считал, ваше благородие. Много, как муравья. И с ружьями, и с копьями, и с топорами. Не голая дикость, нет… Умные, сволочи. Всё знали: где амбар, где казарма, где бабы, где шкуры.

Я отметил это сразу.

Не набег. Подготовленная работа.

— Бабы вниз побежали, — продолжил промышленник. — Кадьячки, жёны, девки. Кто в подвал, кто под нары. Ребятишки с ними. Мы двери зачинили, ружья схватили. Одни стреляли, другие заряжали. Так и держались.

Мужик опять снял шапку, хотя она уже была в руках.

— Стреляли часто. Колоши сперва лезли смело, потом попятились. А потом их вождь вышел. Наш Михайла.

— Какой Михайла? — спросил я.

Промышленник сплюнул за борт.

— Да крещёный. Скаутлельт по-ихнему. Баранов его жаловал, крестили, Михаилом звали. А он, пес, в боевом плаще стоял, перо в волосах, руками машет, на казарму кажет. Своих поднимает.

Вот оно.

Фронтир не любил чистых линий. Сегодня человек крестится с тобой, завтра ведёт на тебя людей с топорами.

— Стрельнули по нему, — сказал другой промышленник, молодой, с впалыми щеками. — Ведерников бил. Лучший стрелок был. Пуля в плащ попала, а тот только качнулся. Пальцем потёр да кулаком нам грозит. Наши и ахнули: не берёт его, вишь ты.

— Не колдовство, — сказал я. — Доспех.

Рыжий кивнул.

— Оно верно. У них плащи такие, толстые, лосиные, да дерево, да кожа, да всякая пакость. И маски на харях. Страшные. Ружьё не всегда берёт, а топором ещё добраться надо.

Лисянский слушал, не перебивая. Лицо у него стало сухое, капитанское.

— Англичане были? — спросил он.

Промышленники переглянулись.

— Были, — сказал рыжий. — Как не быть. Только как шум