Команданте - Виктор Коллингвуд

— Федя теперь воевать?

— Сначала ждать.

Она нахмурилась.

— Это плохо?

— Тяжелее. В бою хотя бы понятно, кто хочет тебя убить.

Теа сидела, завернувшись в одеяло, и следила за лесом. На холод она уже почти не жаловалась. После рассказа о женщинах в плену северный ветер стал для неё мелочью.

К вечеру туман над водой начал темнеть.

Сначала впереди заметили движение. Я решил, что это птицы или мусор. Потом лейтенант Арбузов поднял трубу и сказал:

— Лодки!

Одна. Вторая. Потом ещё и еще.Из серой воды выходила длинная цепь низких лодок. Они шли почти беззвучно, как будто сами были частью тумана.

Ударили в рынду, подняли тревогу, но промышленники быстро успокоили капитана.

— Это наши, русские и кодьякцы. Видишь, лодки какие? Низкие, кожаные, сверху будто кожухом покрыты. Это алеутские лодки, «байдарки» называются. Быстрые — ух!

С передовой байдарки выстрелили в воздух. С «Невы» ответили сигнальными ракетами. В сумерках огонь ушёл вверх, красно вспыхнул над водой, на миг осветил мокрые лица, лес, мачты и тёмную крепость вдалеке.

Передовая партия подошла к борту. Человек двадцать русских, десятки байдарок, кадьякцы, алеуты, несколько старшин. Все мокрые, усталые, но собранные и злые. Возглавлял их промышленник Кусков — невысокий, крепкий мужик с проседью в густых волосах. Поднявшись на палубу, он поклонился Лисянскому и доложил коротко:

— У меня двести промысловиков. Передовая часть со мною пришла. Часть отстала. Караул нужен крепкий: колоши за нами вовсю глядят.

— Баранов где? — спросил Лисянский.

— Александр Андреевич на подходе. На шлюпе «Ермак» идут, чай завтрева будут. Без него, ваше благородие, здесь ни мира, ни войны не сладить.

Я оглядел Кускова.

Блеска в нём не было никакого. Зато было главное качество местной власти: он выглядел человеком, который может заставить мокрых, голодных и злых людей всё-таки идти дальше.

— Что скажете, толковый у вас начальник? — спросил я.

Кусков посмотрел на меня, прищурился.

— Александр Андреевич-то? — сказал он. — Он, ваше сиятельство, такой, что и море сперва подумает, прежде чем его утопить!

Ответ мне понравился.

Ночь прошла в плеске вёсел и коротких окриках. Постоянно подходили все новые байдарки. Их вытаскивали на берег — никакой возможности разместить всю эту ораву на шлюпе не было. Лисянский приказал поднять фонари на мачтах.

— Запоздавшие будут подходить всю ночь.

Люди разводили костры, сушили одежду, развешивали мокрые вещи, заворачивали ружья, ругались, искали своих, падали спать прямо рядом с лодками.

Архипыч, глядя на всё это, сказал:

— Это, батюшка, не войско. Мокрая ярмарка какая-то.

— Привыкай, старый. Тут, видно, так и живут: полжизни на суше, полжизни — в воде.

Он замолчал.

Утром я сошёл на берег с Лисянским, Повалишиным и Кусковым.Наш лагерь буквально был набит людьми — алеутами и русскими. Одни ставили шалаши, другие варили какую-то рыбную бурду. Кто-то чинил байдарку, кто-то спал, уткнувшись лицом в мешок.

Кадьякцы держались своими группами. Невысокие, жилистые, скуластые, с тёмными прямыми волосами, украшенными перьями. Одеты пёстро: у кого поверх меховой рубахи болталась русская поддевка, у кого на плечах длинная кожаная парка, на некоторых — тонкая непромокаемая камлейка из кишок морского зверя. На ногах — мягкие сапоги, местами с тёмными кожаными подошвами; у некоторых из голенищ торчала сухая трава, видимо, служившая им в качестве портянок. У старших попадались украшения: костяная серьга, бусина у уха, тёмная вставка под нижней губой. На одном лице я заметил тонкие татуированные линии у подбородка; у другого — синие точки на щеке.

Мое внимание привлекли байдарки. Вот уж не думал что эти хлипкие на вид лодки, на которых я в юности пару раз сплавлялся по тихим среднерусским рекам, были созданы для океана! Заметив мой интерес, ко мне подошел Кусков.

— Дивитесь, ваше сиятельство? Байдарки тут незаменимы. Корабль не везде подойдёт, баркас не везде пройдёт. А они пролезут. Тихо, мелко, быстро. Кадьякцы на них оченно ловко плавают. Даже ночевать в океане на плаву решаются.

Лисянский распорядился отправить вооружённый баркас к проходу, откуда должны были подходить отставшие. Четыре фальконета, матросы с ружьями, приказ держаться на виду и не подпускать тлинкитские пироги к одиночным байдаркам.

Кусков одобрил.

— Ситкинцы любят отставших щипать. Прямо на силу не всегда идут, а слабое место видят скоро.

Тут от воды донёсся крик. Сначала один, потом сразу несколько.

На дальнем проходе замелькали байдарки. Одна шла криво. Другая отставала. За мысом показалось движение — длинные тлинкитские пироги. Люди на берегу вскочили.

— Колоши! — крикнул кто-то.

— На отставших ударили!

Лагерь мгновенно перестал быть лагерем.

Люди хватали ружья. Кадьякцы бросились к байдаркам. Русские промышленники побежали к воде. Вожди закричали своим идти на подмогу.

Капитан Лисянский резко повернулся к баркасу.

— Фальконеты к бою. Живо!

Фальконетный баркас успел вовремя.

Тлинкитские пироги уже тянулись к отставшим байдаркам, как волки к овцам. С баркаса грянул первый фальконет.

Звук ударил по туману, по воде, по лесу. Дым развернуло ветром. Ядро шлёпнуло где-то перед пирогами, подняв белый столб брызг.

Пироги качнулись, разошлись. Второй выстрел лег ближе. Тлинкиты, не принимая боя, ушли за мыс.

Отставшие байдарки дотянули до берега. Одного кадьякца вели под руки, у другого кровь текла по щеке. Ничего серьезного, но достаточно, чтобы лагерь понял: мира не будет.

К полудню в тумане показался парус.

— Вот он «Ермак», — сказал Кусков.

На берегу пошло движение. Люди вставали, показывали друг другу, крестились, кто-то кричал от радости. Похоже, Баранова тут реально уважали.

«Ермак» выглядел после «Невы» немного грубовато. Его строили на верфи в Охотске для каботажного плавания вдоль берега. Увы, компанейские верфи не отличались качеством: мы уже знали, что в прошлом году в шторм погибло сразу четыре таких корабля.

«Ермак» пока отдавал якорь, мы с Лисянским и лейтенантами вернулись на баркасе на «Неву».

Через четверть часа лодка уже шла к нашему шлюпу.

Когда правитель Баранов поднялся на палубу, я сперва даже немного удивился. Ничего величавого, что могло бы внушить почтение суровым русским промысловикам. Невысокий, плотный, лицо красное от ветра, нос крючком. Одежда старомодная, купеческая. Особо доставил утративший всякий облик парик, завязанный под подбородком веревочками.

В общем, господин как господин, в Петербурге пройдешь мимо и не заметишь. И только глаза — цепкие, живые — невольно обращали внимание.

Лисянский встретил его по всей морской вежливости.

— Александр Андреевич! Разрешите представиться: капитан-лейтенант Лисянский Юрий Фёдорович. А вас уж