Операция «Зеркало» - Дмитрий Штиль
— Это именно то, что нам жизненно необходимо для выработки правильного курса, — мягко подтвердил Болтон.
— Я смогу регулярно передавать копии. Безвозмездно. Ради будущего моей страны.
Фомин резко кивнул, словно отрубая топором все оставшиеся сомнения. Его ссутулившиеся плечи расправились, подбородок вздернулся. В глазах появилась фанатичная решимость человека, бесповоротно вставшего на путь великой, тайной борьбы. Он первым протянул американцу руку. Болтон ответил на рукопожатие — крепко, фиксируя негласный контракт.
— Мне пора, — сухо, по-деловому сказал философ.
— Встретимся здесь же ровно через неделю. До встречи! — Болтон отпустил руку Фомину и направился к выходу.
Ученый молча кивнул. Он остался стоять у статуи, заложив руки за спину, глядя вслед быстро уходящему американскому дипломату. Эхо шагов американца гулко отражалось от сводов, пока окончательно не стихло в лабиринте музейных залов.
Мой стол на Лубянке был завален папками. Передо мной лежали материалы первичной проверки на гражданина Фомина Валерия Аркадьевича, кандидата философских наук.
Слева громоздилась стопка из Десятого, учетно-архивного отдела КГБ. Справа — копии личного дела из отдела кадров Академии Наук СССР, добытые через нашего ОДР. По центру лежали выписки из домовой книги, справки из ЖЭКа и рапорты негласных помощников, оформленные как результаты рутинной «установки» по месту жительства.
Я методично, страница за страницей, препарировал жизнь человека.
Сборка психологического портрета сродни работе хирурга: ты должен вскрыть и посмотреть, как функционируют внутренние органы чужой судьбы. Я вчитывался в скучные отзывы рецензентов на его статьи в журнале «Вопросы философии». Я изучал списки его командировок, сверял списки участников симпозиумов, на которых он бывал, искал пересечения с известными диссидентами, отказниками или иностранными журналистами. Я анализировал его потребительские привычки через рапорты участкового.
К концу второго часа передо мной вырисовалась ясная картина.
Фомин был парадоксом. В его деле не было ни единого темного пятна в классическом, уголовно-бытовом понимании. Он не фарцевал джинсами, не скупал у иностранцев валюту, не крутил романов с заезжими аспирантками из капстран. Он не слушал по ночам «Голос Америки» в компании бородатых диссидентов-алкоголиков.
Передо мной лежал портрет истинного, фанатичного идеалиста. Фомин был энциклопедически умен, интеллигентен и абсолютно, патологически честен. Ему было физически больно наблюдать за тем, как стагнирует его страна. Его патриотизм не вписывался в рамки казенных передовиц газеты «Правда» — это был патриотизм хирурга, который видит гангрену и готов отрезать ногу, чтобы спасти пациента.
Вся его жизнь была подчинена логике служения истине, как он ее понимал. И лишь один факт выбивался из этой стерильной картины — его инициативный, долгий контакт с заместителем резидента ЦРУ Ричардом Болтоном в Спасо-Хаусе.
Я откинулся на спинку стула и потер уставшие глаза.
Могла ли это быть чужая игра? Вряд ли. Для тонкой оперативной игры Фомин был слишком искренен, слишком горяч. Нет, это была не игра философа. Но это была импровизационная игра самого Ричарда Болтона. Дипломат понял как и я: Фомина можно убедить в том, что информирование американцев — это единственный способ спасти Родину.
Внутри меня снова вспыхнуло нетерпение Черепа. Хотелось взять этого философа за шкирку, притащить в Лефортово и за пару часов выбить из него всю дурь. Но я вовремя одернул себя.
Игнатьев был прав. Контрразведка не терпит суеты. Это не захват террористов. Болтон — серьезный, умный противник, защищенный дипломатическим иммунитетом. Он играет по правилам, работает мягко, не подставляясь. Фомин тоже пока не совершил ничего противозаконного — разговор об искусстве на дипломатическом приеме к делу об измене Родине не пришьешь.
Здесь требовалась академическая работа. Нужно было набраться терпения, сплести вокруг философа невидимую паутину и ждать, когда он сам принесет американцу первую закрытую бумагу.
Я придвинул к себе тяжелую, похожую на пулемет «Максим», пишущую машинку «Ятрань». Заправил лист бумаги. Пришло время переводить аналитику в конкретный план действий. Официальный документ, который удовлетворит паранойю Зуева и педантичность Игнатьева.
Литеры с металлическим лязгом начали впечатывать черные буквы в бумагу.
ПЛАН агентурно-оперативных мероприятий по ДОП «Философ».
Я начал методично расписывать классическую инфраструктуру тотального контроля, принятую во Втором главке.
«1. В целях выявления негласных контактов объекта 'Философ» с представителями резидентуры противника, направить заявку в Седьмое управление КГБ СССР на проведение мероприятия «НН» (наружное наблюдение). Установить плотный контроль по маршрутам: место жительства — Институт философии АН СССР — места проведения культурно-массовых мероприятий (музеи, выставки, библиотеки).
Срок: постоянно.
Исп.: ст. лейтенант Ланцев В. С., 7-е Управление'.
Я продолжил. Нужен технический контроль.
«2. Подготовить обоснование в Оперативно-техническое управление (ОТУ) КГБ СССР на санкционирование мероприятия 'Т» (слуховой контроль). Оборудовать спецтехникой рабочий кабинет объекта в Институте и домашний телефонный аппарат. Дополнительно задействовать мероприятие «ПК» (перлюстрация корреспонденции) по месту жительства объекта.
Срок: до 15.01.1985 г.
Исп.: ОТУ, ст. лейтенант Ланцев В. С.'.
Третий пункт был самым важным. Ради него всё и затевалось. Техника и топтуны могут зафиксировать факт передачи информации, но они не могут контролировать сам контент. Мне нужен был человек внутри Академии.
«3. Через возможности ОДР КГБ СССР в Институте философии подобрать из числа проверенной агентуры или доверенных лиц (секретариат, сотрудники Спецхрана) источник для негласного контроля за документооборотом объекта 'Философ». Обеспечить фиксацию всех закрытых бюллетеней, аналитических справок и материалов с грифом «ДСП», которые объект запрашивает для работы или копирует.
Срок: до 20.01.1985 г.
Исп.: ст. лейтенант Ланцев В. С.'.
Я вытащил лист из машинки, просмотрел текст и размашисто расписался внизу.
Официально это был конкретный план контрразведывательной разработки. Зуев прочитает его и удовлетворенно кивнет: Ланцев взялся за ум, перестал играть в политику и начал ловить предателей классическими методами. Игнатьев увидит в этом качественную профессиональную работу по защите секретов Академии наук.
Но у этого плана было двойное дно, о котором знал только я.
Для руководства этот документ был забором, призванным остановить утечку. Для меня — это была тщательно выстроенная инфраструктура доставки.
Установив за Фоминым тотальный контроль, я смогу безошибочно определить момент, когда он окончательно договорится с Болтоном о передаче документов. И когда этот канал связи заработает, мне не придется выдумывать хитрые комбинации. Я скормлю ему те самые выкладки по Уральскому кластеру, замаскированные под результаты реформ Горбачева. Те самые цифры «Симбиоза».
Идеалист Фомин, уверенный, что спасает Родину от номенклатурного гниения, сам скопирует дезу. Сам вынесет ее из института. И сам, с горящими глазами, отдаст ее в руки резидентуры ЦРУ. А Болтон проверит этот документ по своим каналам и убедится, что он добыт из самых недр советской науки.
Схема была простой. Я буду ловить предателя Фомина, одновременно используя