Операция «Зеркало» - Дмитрий Штиль

Серов не стал тратить время на утешения или бытовые сомнения. Он оперировал фактами. В трубке послышался шорох — подполковник сел на кровати и потянулся за сигаретами. Щелкнула зажигалка.

— Слушай. Пятый отдел курирует Институт неврологии. Прямо с утра я свяжусь с начальником отдела. Мы организуем тебе прием. Привезешь ребенка, они сделают полное исследование на том оборудовании, которого нет в обычных клиниках.

— Принято. Буду должен, Юрий.

— Увидимся на работе.

В трубке пошли короткие гудки. Я медленно опустил трубку.

За стеной монотонно плакал сын. Лена тихо пела колыбельную. Этот звуковой фон не менялся до самого рассвета. Короткий провал в сон на кухонном диване не принес физического восстановления.

Утренний алгоритм — кофе, служебная машина, проверка пропуска на вахте Лубянки — был отработан на мышечной памяти.

К девяти утра я сидел за рабочим столом. Строки машинописного текста на стандартном бланке наружного наблюдения теряли резкость, сливаясь в сплошные серые полосы. Я с силой потер переносицу, пытаясь сфокусировать зрение. Хроническая депривация сна — один из самых эффективных методов допроса без физического воздействия — сейчас применялась ко мне в домашних условиях.

Монотонный гул вентиляционной решетки под потолком кабинета на Лубянке казался мучительным. Я сделал глоток остывшего, горького чая и заставил себя вернуться к документу. Сводка Седьмого управления КГБ фиксировала передвижения объекта «Духовник» за прошедшие двое суток. Вчера Ричард Болтон провел двенадцать минут в Музее изобразительных искусств имени Пушкина. Там зафиксирован его первый прямой контакт с Валерием Фоминым.

Аналитический процесс вяз. Физиологическое истощение снижало концентрацию. Сознание постоянно возвращалось к клинической картине: выгибание спины и непрекращающийся крик Алексея. Ведомственная медицина оказалась бессильна.

Зуммер аппарата внутренней связи вырвал меня из микропровала в сон.

— Ланцев, зайди, — коротко бросил полковник Зуев.

Я собрал листы сводки, поместил их в сейф, выверенным движением поправил галстук и вышел в коридор. Шаги по ковровой дорожке давались тяжело, вестибулярный аппарат работал с задержкой.

Зуев сидел за своим массивным столом, изучая сводку.

— Садись, Виктор, — полковник не поднял головы, продолжая делать пометки карандашом на полях документа. — По Фомину. Наружка дала подробный хронометраж: визуальный контакт в музее длился ровно двенадцать минут. Будем обрывать связь философа с дипломатом или посмотрим, как далеко он зайдет?

Ответ требовал концентрации, которую приходилось собирать по крупицам.

— Предлагаю пока не вмешиваться. Фомин должен действовать естественно, в своем привычном ритме. Пусть варится в собственном соку.

Зуев отложил карандаш и поднял на меня взгляд. Его глаза, глаза настоящего чекиста с двадцатилетним стажем, быстро и жестко просканировали мое состояние. Он зафиксировал всё: микрозадержки в речи, отсутствие привычной агрессивной концентрации, красные белки глаз и нездоровую бледность кожи.

Полковник откинулся на спинку кожаного кресла. На его лице появилось выражение сдержанной, почти отеческой иронии, которая редко прорывалась сквозь служебную субординацию.

— Понятно, — протянул он. — Молодой отец познает все прелести быта? Колики, газики, бессонные ночи? Понимаю, Виктор, все через это проходили. Первое время тяжело. Но на службе нужно быть в форме. Сходи в буфет, выпей крепкого кофе, умойся холодной водой.

Я посмотрел полковнику прямо в глаза. Ситуация требовала сухой констатации фактов, без попыток сохранить лицо бравого офицера.

— Это не колики и не режущиеся зубы, товарищ полковник, — ровно ответил я. — У ребенка тяжелое, нетипичное неврологическое расстройство. Семь суток практически без сна. Поликлиника Комитета не справилась. Сейчас он с женой находится в Институте неврологии Академии медицинских наук.

Ирония мгновенно исчезла с лица Зуева.

— Почему не доложил утром? — жестко спросил он.

— Считал, что смогу контролировать свое состояние.

— Контролировать, — эхом отозвался начальник.

Он придвинул к себе мою папку.

— Оставь материалы. В таком состоянии от тебя здесь пользы нет, только риск оперативной ошибки. Болтон ошибок не прощает. Бери дежурную служебную «Волгу» в гараже и немедленно поезжай в институт к семье. Займись ребенком. На сегодня ты освобожден. Выполнять.

— Есть, — я поднялся с кресла, коротко кивнул и направился к выходу.

Выйдя на улицу Дзержинского, я вдохнул холодный, загазованный московский воздух. Серая служебная «Волга» ждала у подъезда. Сев на заднее сиденье, я назвал водителю адрес на Волоколамском шоссе. Машина плавно влилась в поток. Я закрыл глаза и проспал всю дорогу до Института неврологии АМН СССР.

Это был не обычный районный стационар, где пахнет хлоркой и столовской едой, а закрытый сектор. Пройдя пост дежурной медсестры, я направился в конец левого крыла, к кабинету руководителя нейрофизиологической лаборатории. Я открыл массивную дверь тихо, без стука, не привлекая лишнего внимания.

Кабинет был залит дневным светом. Лена сидела у окна. Напряжение выдавали только плотно сцепленные руки.

На смотровой кушетке спал сын — судя по глубокому, неестественно ровному дыханию, после мощной инъекции успокоительного.

За широким столом сидел пожилой профессор в массивных роговых очках. Перед ним змеилась длинная, сложенная гармошкой бумажная лента электроэнцефалограммы, испещренная острыми графиками.

Я молча подошел к Лене и положил ладонь ей на плечо. Она вздрогнула, затем накрыла мою руку своей ледяной ладонью, не произнеся ни слова. Профессор поднял от ленты тяжелый, уставший взгляд.

— Вы супруг Елены Сергеевны? — уточнил он.

Дождавшись моего кивка, врач снял очки, потер переносицу и снова посмотрел на графики.

— Я изучил результаты сканирования. Картина крайне нетипичная для младенца данного возраста. Физиологически, с точки зрения анатомии, ребенок развит абсолютно нормально. Нет ни гидроцефального синдрома, ни органических поражений тканей.

Он взял в руки конец ленты ЭЭГ и развернул ее к нам.

— Но электрическая активность коры головного мозга демонстрирует патологические очаги. Видите эти пики? Это высокочастотные бета-ритмы и элементы эпилептиформной активности. У младенцев в состоянии покоя доминируют медленные волны. Таких амплитуд быть не должно в принципе.

Профессор сделал паузу, тщательно подбирая слова.

— Выражаясь понятным вам языком: такая картина энцефалограммы характерна для взрослого человека. Причем человека, длительное время находящегося в состоянии запредельного, перманентного стресса или посттравматического шока. Нервная система вашего сына перегружена сигналами, которых в его реальном физическом опыте просто не существует. Его мозг генерирует реакции на угрозы, которых он никогда не видел. Как следствие — хроническая гипервозбудимость, полное нарушение циклов сна и судорожная готовность мышц.

Я стоял неподвижно, глядя на бумажную ленту, и с ясностью понимал физику произошедшего процесса. Врач описывал не болезнь ребенка. Врач описывал мое собственное состояние. Это была чистая, незамутненная проекция.

Перенос