Храм - Клод Опусов Старший

Акру царь строил, когда закрывал пролом в стене города Давида, отца своего. Этим проломом я бегал всю молодость: от шатра к Енрогелю через него выходило короче на добрую сотню шагов. Закрывал его дом Иосифа под рукой Иеровоама, и там Иеровоам поднял руку на царя. Что он сделал, писцы не пишут: пишут «поднял руку», и всё. Я видел только, что в ту осень на Акре камень носили медленно и что дом Иосифа пел на подъёме свою песню, а не нашу. Самуил говорил в Армафеме: сами вы будете ему рабами, и закричите в тот день из-за царя. Пока пели.

В те дни Иеровоам вышел из Иерусалима, и на дороге его нашёл Ахия Силомлянин, пророк, — не Ахия, сын Ахитова, что носил ефод при Сауле, а другой. Силом — где при отцах стоял Шатёр; теперь там нет ни Шатра, ни огня над дорогой. Ахия свёл Иеровоама с дороги в поле, и в поле они были вдвоём. На Ахии был новый плащ.

Что было в поле, знают двое. Ахия, говорят в Силоме, не рассказывал никому; рассказывал Иеровоам — своим, на подъёме. Свои принесли рассказ к воротам Дома на праздник шалашей. Кладу его, как слышал от двоих ефремлян, порознь; в сути они не разошлись.

Ахия взялся за свой новый плащ и разорвал его на двенадцать кусков — двенадцать, как огней у Елеазара, как львов на ступенях престола. Рвал долго, говорят ефремляне: новая ткань рвётся туго, а шва на ней нет. Потом сказал Иеровоаму: возьми себе десять кусков. Слово, которое он нёс, было о царстве, как о плаще. Господь рвёт царство из руки Соломона; десять скипетров — Иеровоаму; два останутся сыну Соломона, ради Давида и ради Иерусалима, города, который Господь избрал, чтобы положить там имя. О самом царе сказано: «противостану ему все дни его жизни», — но царства из его руки Господь не возьмёт, возьмёт из руки сына. У Давида останется место перед Господом в Иерусалиме. Иеровоаму — царствовать над всем, чего пожелает его душа; а если пойдёт путями Господа, как Давид, Господь построит ему дом верный, как построил Давиду.

Царю сказано: сыну останется один скипетр. Иеровоаму сказано: сыну останется два. Двенадцать кусков — это десять и два, а не десять и один. Кладу оба. Вениамина у нас считают то с Иудой, то с домом Иосифа: мать ему Рахиль, а межа его проходит под нашим холмом.

«Место» — так говорят ефремляне: место Давиду, а не удел и не дом. Это слово наш дом слышал у реки: место для Имени выбирает тот, кто садится.

«Дом верный» у нас уже лежит, в связке прапрадеда Мариофа: человек в сером плаще сказал в воротах Силома старому жрецу дома, что служил в Силоме, — будет поставлен жрец верный, и дом ему построят верный. Отец стал первым жрецом в тот год, когда тот дом ушёл в Анафоф. Теперь «дом верный» сказан ефремлянину, и с «если». Одно ли это слово на двоих или два разных, не знаю. Прадед Амария записал в Галгалах слово Самуила Саулу: Израиль разделится надвое, — записал и не понял. Край двойной одежды Самуила оторвался тогда по старому шву: её чинили и прежде. Плащ Ахии был новый, шва на нём не было. Что отцы записали, не поняв, сбывается при мне.

В табличке о первом жреце я написал, что силомское слово примерять не стану. Не примерил. Когда ефремляне ушли от ворот, я поймал себя на другом: первое, о чём я подумал, — Дом остаётся при двух скипетрах, а не при десяти. Мариоф примерял обещание и стыдился. Я примерил остаток. Стыдно мне так же.

Соломон искал убить Иеровоама. Иеровоам встал и бежал в Египет, к Сусакиму, царю Египта, и сидел там, пока не умер Соломон. Из этой связки все, кому у нас тесно, уходят в удел Энки: Адер вырос там, теперь там Иеровоам.

Остальные слова Соломона, всё, что он делал, и вся его мудрость — у писцов царя своя память, и слов в ней больше, чем у нас. Царствовал он в Иерусалиме сорок лет — от Гиона, где я бежал перед ним к воде, до дня, когда его понесли в город Давида. По нашему счёту ему было пятьдесят девять; у писцов, посадивших его на престол двенадцатилетним, выходит пятьдесят два. Он уснул с отцами, и его похоронили в городе Давида, отца его. Мы смотрели с холма Дома. Подходить нам было нельзя, плакать — можно. Я плакал о том, кому масло шло в бороду, которая у него тогда ещё не росла.

Вместо него воцарился Ровоам, сын его. Иеровоам, сын Навата, услышал об этом в Египте и пошёл прямо — не в Иерусалим, а в свой город, в Сариру, в землю на горе Ефремовой. «Прямо» — слово ефремлян. Бегун знает, что это значит: мимо всех развилок, не сворачивая к колодцам.

В ночь после похорон я поднялся на стену: такие ночи наш дом считает сверх счёта. На краю — два, оба ровные. В ночь Гиона я записал: царь сменился, огни — нет. Пишу это второй раз. Дымы на холмах вокруг города после царя не погасли.

Над Иудой Ровоам сел в Иерусалиме, как сел отец. Над Израилем его ставили не у нас: весь Израиль сошёлся в Сихем, чтобы воцарить его там, и Ровоам пошёл к ним сам. Отца помазали у Гиона, и народ сбегался к нам вниз, к воде; к сыну Израиль не пришёл — позвал его к себе. От наших ворот до Сихема два дня шагом по хребту, мимо Вефиля, Силома и Левоны. Бегом — день и ночь, если бежать так, как бегали мы.

Собрались у дуба за городом; в Сихеме его зовут дубом Стояния. Под ним при Иисусе стоял Ковчег, пока читали договор на две горы, и под ним же мужи Сихема когда-то поставили царём Авимелеха — первого, кто в Израиле назвался царём. Что было под дубом теперь, я знаю от стариков, ходивших с Ровоамом, — тех, что стояли перед Соломоном, пока он был жив. Больше