АдвокатЪ - 3 - Саша Фишер

— Так, Гришка, давай-ка с начала, — остановил его я.

— А чо я? Я и так сначала, — пробурчал Гришка. — Мне на дом этого Карманова указали, а я решил, что надо проверить. А то мало ли, что болтают. Ну и спросил! А она с ухватом стояла. Бабища такая здоровая, как гренадер! «Какой он тебе утоплый, кричит, типун тебе на язык!» И вроде как не утоплый он вовсе, а в Сызрань на заработки подался с осени еще. Навигацию откроют, вернуться должен.

— А что, ежели этот утоплый — это тот бирюк и есть? Ну, которого сарай? — сделав страшные глаза, сказал Сенька.

— А ну притормози свою фантазию, Сенька, — сказал я. — Твоя задача была в чем?

— Нет, ну правда! — глаза Сеньки загорелись. — Барин, я честно все выспросил про этого Карманова! На Базарной про него ничего не знали, один только мужик обмолвился, что это, наверное, тот плюгавый из Рыбацкой слободы. Ну дык я туда и пошел. А там про него болтали, что, дескать, дрянь-мужик был, бестолочь, детей наплодил мал-мала меньше, а дело свое профукал. А по осени в Рыбацкую слободу приехала подвода, работников в Сызрань искать. Мол, уедешь на полгода, потом барином вернешься. Вот от и поехал.

— И кто это видел? — спросил я.

— Да все видели! — всплеснул руками Сенька. — Туда в тот раз еще трое мужиков с ним вместе завербовались, так им проводы там устроили такие, что Рыбацкая Слобода цельную неделю гудела. Пыть ведер водки выпили. Или шесть.

— И никто из тех, кто уехал, не вернулся? — уточнил я.

— Один вернулся, его сразу почти выгнали, чахлый больно, чтобы крючником работать, — сообщил Сенька. — Известное же дело, что там в Сызрани за работа в артели — в путину таскать девятипудовые тюки, потом в затоне лед ломать, чтобы баржи не раздавило, а расчет известно когда — когда Волга вскроется, и купцы живые деньги за товар получат. Зимой уедешь — расчет гнилой мукой получишь токмо. А ежели у него жена — гренадерша, так и вовсе…

— Так может он в Сызрани и утоп? — высказал свое мнение Куница.

— А как тогда его в Заволжске бы выловили? — хмыкнул Федька. — Против течения он что ли по дну шел, утоплый?

— Дак я же и говорю! — глаза Сеньки снова разгорелись. — Карманов ентот все еще в Сызрани! А тот, утоплый — это бирюк, которого сарай с лодкой!

— Интересная версия, — усмехнулся я. — Что там с мужиком, который вернулся?

— Да ничего особо, — развел руками Сенька. — Он хотел деньгу поднять в Сызрани-то, чтобы свадьбу справить, а его выгнали. И невеста его за другого пошла. Он, говорят, всю зиму пил по-черному, а сейчас вроде одумался…

— И Карманова в Сызрани видел? — уточнил я.

— Видел, — кивнул Сенька. — Еще и ругался, что, мол, Карманов этот тоже чахлый, но его оставили, а его, гляди ты, выгнали.

— Чахлый, говоришь… — задумчиво повторил я.

— Все говорят! — подтвердил Сенька. — Щуплый, в чем только душа держится!

«Интересно, — подумал я, вспоминая, что было написано в заключении Лебедева. — Ни единым словом доктор не написал, что он был чахлым…»

— И никто в Рыбацкой слободе не говорил, что он утоп? — уточнил я.

— Неа! — мотнул головой Сенька, а Гришка насупился еще больше и потер свежий синяк.

— Хорошо, — сказал я и выдал Гришке и Сеньке по алтыну. Повернулся к Федьке. — Давай теперь ты. Что с этим домом и сараем? Видал кто, как прежний хозяин в Симбирск уезжал?

Федька засопел, покраснел и отвернул голову.

— Что такое, Федька? — спросил я. — Ты опять сунулся внутрь?

— Де не, — мотнул головой Федька. — Просто рассказывать боюсь, скажешь, что выдумываю все…

— А ты не бойся, — усмехнулся я. — Говори уж, как есть.

— В общем, там, барин, старый-то хозяин, говорят, вовсе не уехал, — тихим голосом начал Федька. — Он, сказывают, сому душу заложил. Ещё по осень вытянул неводом сома — чёрного, склизкого, с человечьими глазами. Сом-то, говорят, самого водяного был любимец. Так он пожадничал, продавать понёс, а сом ему из садка ночью и шепчет: «Отпусти — век удачи не избудешь, а нет — так сам ко мне в омут ляжешь». Он не отпустил. И точно: стал сохнуть, мерещилось ему, что изо всех углов рыбьим жиром воняет. А ровно месяц назад, аккурат как луна на ущерб пошла, пришли к нему в дом, а он сидит посреди горницы, весь мокрый, тиной облеплен, и глаза — как у того сома, круглые, немигающие. Увезли его, говорят, но не в город, а прямиком в жёлтый дом. А дом теперь пустой стоит, но по ночам в окнах зелёный свет колеблется — будто под водой кто со свечой ходит…

— А мне другую историю рассказали! — вмешался Витька. — Дядя Ефрем, который мережник, баил под хмельком, что там сам Стенька Разин гостит. Не живой, понятно, а дух его. Будто бы под тем домом — старый лаз в пещеру, где ещё с разинских времён заклятая казна спрятана: лодка с золотом, на цепях повешенная. Старый хозяин, мол, тот лаз нашёл. Только клад не дался — Степан Тимофеевич по ночам начал выходить в красной рубахе, садился на крыльце и говорил: «Не ты положил — не тебе и брать. А коли возьмёшь — водой воздашь». Он испугался, заложил дверь в подпол и бежал без оглядки. А новый, говорят, тот самый отчаянный, кто клад извел и теперь с нечистой силой в доле. По слободе шёпот идёт: каждую пятницу после заката из трубы того дома дым цветной идёт — то красный, то жёлтый, а то и вовсе зелёный, как тина. Это он золото переплавляет. Но кто тот дым вдохнет — у того в ушах звон делается и всю ночь во сне рыбы разговаривают.

— Вот умора! — Сенька громко захохотал. — Барин, а ты еще на меня наговариваешь, что я выдумываю! А Федька-то с Витькой смотри, что наловили!

— Подожди, Сенька, — остановил его я. — Значит в Рыбацкой слободе говорят, что к дому тому теперь соваться опасно?

— Ну… да… — кивнул Федька. — Барин, я честно выспрашивал! И мы даже с Витькой сами видели тот зеленый дым!

— Да может показалось токмо… — с сомнением добавил Витька. — Там только чуточку того дыма было.

— Барин, а ежели там и впрямь нечистая сила какая? — Федька поежился и оглянулся.

— Федька, ты вроде взрослый уже, а в сказки веришь, — покачал головой я. — Ты же сам видел, что