Дом Давида - Клод Опусов Старший

Сам я видел только, что по вечерам кровля царского дома стояла пустой, а в верхнем окне, где прежде до полуночи горел светильник, было темно. Каждое утро я выходил на порог и смотрел, не поднялся ли кто на кровлю. Никто не поднимался. Ахимаас в эти дни не бегал: дети раньше взрослых слышат, когда в соседнем доме шепчутся. К царю я не пошёл: меня не звали, а к Ковчегу он не шёл.

На седьмой день поста ребёнок умер. Плача у шатра не было слышно: женщины, как потом сказали рабы, плакали в рукав, чтобы не услышал царь. Рабы боялись сказать ему. Пока ребёнок был жив, шептали они друг другу, мы говорили с ним, и он нас не слушал, — что же он сделает с собой, когда услышит, что тот умер? Царь увидел, что шепчутся, и понял сам. Спросил: умер? Ответили: умер.

Тогда он встал с земли. Вымылся, умастился, переменил одежду. Первым к шатру прибежал мой Ахимаас: царь встал и идёт к нам — мокрый, прибавил он, будто из реки. Рабы потом говорили, что царь ходил в дом Божий. Дом Божий в городе — это наш шатёр: другого у Господа здесь нет.

Вошёл он один; стража осталась у ворот. Волосы у него были ещё мокрые, от него пахло маслом, и на циновке у входа остались тёмные следы. Он прошёл до черты, за которую заходим только мы, — туда, где когда-то сидел и говорил «кто я, Господи мой, Господи», — и лёг перед ней лицом в землю, головой к Ковчегу, к херувимам под синим покровом. Левиты у входа отступили к стенке шатра. Я стоял справа, в облачении, с ладонью на сгибе наперсника. Сгиба царь не спросил: спрашивать было уже не о чем. Сколько он лежал, я не считал; помню только, что тень от кола у входа успела сойти с циновки на землю. Потом он встал и ушёл к себе, и хлеба попросил уже дома; ему поставили, и он ел.

Рабы спросили его, что это за дело: пока ребёнок был жив, он постился, плакал и не спал, а умер — встал и ест. Спрашивал старший из них, тот, что подаёт царю воду для ног. Царь ответил, не отрываясь от хлеба: пока ребёнок жил, он постился и плакал — кто знает, вдруг Господь помилует его, царя, и оставит мальчика жить. Теперь тот умер; зачем поститься? Вернуть его нельзя. Я пойду к нему, а он не вернётся ко мне.

В табличках из Ура тот край, куда ушёл ребёнок, зовут землёй, откуда не возвращаются. Царь этих табличек не читал. Хоронили ребёнка без меня. Имени его я не знаю — во дворе его звали ребёнком, и царь тоже. Вечером в верхнем окне царского дома снова горел светильник.

Вирсавию — теперь во дворе её звали женой царя, а не женой Урии — царь утешал сам. Он вошёл к ней, и она понесла.

Той осенью я поднялся на стену над шатром считать огни постов Командования, как всякую осень. Ночь была ясная, с первым холодом, и к полуночи камни стены стали мокрыми от росы. Считал я, как учил отец, от края до края и дважды. Огней было два. Мигал тот, что над холмом над городом, где днём молотит Орна, — как мигал, и счёт вдохов между вспышками был прежний. Не было северного, дальнего, одного из ровных: он стоял дальше всех, и в ясную ночь его приходилось искать глазами. Когда он погас, я не знаю: всё лето я смотрел на тот, что мигает, а на ровные не смотрел — они ровные.

Три ночи подряд я поднимался на стену, как поднимались отцы, когда впервые вписывали меньше, чем в прошлый раз. На вторую ночь я взял с собой Ахимааса: глаза у него моложе моих. Он сосчитал раньше меня и спросил, где третий. Я показал ему место. Он долго смотрел туда и сказал, что там темно. Там было темно. Два.

Прошлый огонь погас в год Номвы, тридцать два года назад по моему счёту; мне было пять. Дед тогда сказал одно слово: «Номва». Я своего слова не сказал. На четвёртый день я послал сказать отцу в Гаваон, и он вернул с левитом, носившим туда масло, черепок, а на черепке три слова: после того, как. Так писал о Вефсамисе прадед, так учил меня отец. Пишу: огней стало два после того, как умер сын царя. Не «за то, что»: связывать не берусь. Посты, говорил отец, видят раньше людей; что увидел северный, я не знаю.

Под Раввой всё это время стоял Иоав. К зиме от него пришли вестники — ночью, и царь принял их, не дожидаясь утра. Иоав велел передать, что бился с Раввой и взял у неё царский город, что стоит у воды, — сыны Аммона зовут его городом вод; из его источников пьёт вся Равва, и кто взял воду, тот, считай, взял и город. Пусть царь соберёт остаток народа, станет станом у города и возьмёт его сам, чтобы город взял не Иоав и не его имя было наречено на нём. Иоав умел отдать царю то, что царю нужно, прежде чем тот попросит. У Енрогеля строились, пока не собрались все, и город опустел, как пустел в годы больших походов. Царь увёл весь народ к Равве, бился с ней и взял её.

В Равве стоял дом их бога, и на образе был венец. Люди Иоава звали его венцом Мелхола, царя их. Мелхол — не царь: царём у них был Аннон. Мелхол — тот, кому служат сыны Аммона; они зовут его своим царём, и он у них то же, что Хамос у Моава. Хамос, записано у нас, из Ануннаков, и удел у него свой; о Мелхоле у нас не записано ничего. С Мелхолой, дочерью Саула, у него общего одно имя, и то без последней буквы. Венец сняли с головы образа — весу в нём талант золота, а спереди драгоценный камень — и возложили на голову Давида. Рассказывал мне об этом один из оруженосцев Иоава, стоявший там, когда венец снимали: образ был в два человеческих роста, и к нему приставляли лестницу. Он же говорил, что царь постоял в венце, сколько держала шея. Талант на голове долго не удержишь: талантовую гирю при нашем шатре левиты кладут на чашу вдвоём.

Добычи из