Дом Давида - Клод Опусов Старший

Венец Мелхола пронесли мимо нашего шатра наверх, к царскому дому, вдвоём, на носилках под полотном. Царь шёл за носилками с непокрытой головой, с отросшей в походе бородой. Ветер поднял угол полотна, и я увидел камень — тёмно-красный, величиной с перепелиное яйцо. К нам венец не принесли: посвящённым он не был. Вечером я открыл ларь при левитах и поднял венец Саула — он лежит там с первого вечера на Сионе, лёгкий, медный, с тонким золотом по краю, и держу я его одной рукой. Царь не надел его ни разу. Этот — надел. В табличках из Ура, что лежат под венцом Саула, венец лежит перед Ану, пока его не отдадут людям. Этот люди сами сняли с образа бога и надели на человека.

На другой год Вирсавия родила царю сына, и назвали его Соломоном. Что Господь возлюбил его, сказал у шатра Нафан. В этот раз он поднялся к нам быстро, не так, как с полной чашей, и принёс имя, присланное через него: Идеди, ради Господа. Я записал оба имени, в наперснике, как записывают сказанное при Господе. У первого её сына имени у нас не записано ни одного; у второго их два, как у многих в этой связке.

На другую осень огней было тоже два, и один мигал. На краю этой таблички я пишу то, чего не писал ни на одном краю до неё: два, и один мигает.

Царские дочери, пока они девы, носят у нас хитон с рукавами до самой кисти. Я видел такие хитоны не раз, когда царских дочерей проводили через двор на женскую половину: по рукавам их узнают издали, как Хранителя узнают по наперснику. Стерегут их крепко. Войти к ним нельзя, вызвать их нельзя; послать деву из женских покоев может только царь.

Фамарь, дочь Маахи, приходилась Авессалому сестрой и по отцу, и по матери. Она была очень красива — это говорили все, кто видел её хоть раз, и говорили одними и теми же словами. Я видел её однажды, в праздник, у Енрогеля: она шла среди сестёр в хитоне с рукавами, и смотрели не на рукава. После Раввы Амнон, первенец царя, сын Ахиноом из Изрееля, заболел от желания её. Болел он всерьёз: худел, не ел, подолгу не вставал. Сделать ей что-нибудь казалось ему делом немыслимым: она была дева, и её стерегли.

Что было в доме Амнона, я знаю от его домоправителя — того раба, которого потом позвали запереть дверь. Рассказывал он мне это стариком, когда Амнона давно не было, и всё время смотрел себе на руки. Был у Амнона друг, Ионадав, сын Самы, — того брата царя, что в Вифлееме прошёл перед Самуилом и оказался не тем. Амнону он приходился двоюродным братом. Мудрым его называли при дворе и тогда, и слово это я оставляю: мудрость бывает и такая. Ионадав бывал у него часто и первым заметил, что царский сын что ни утро, то слабее. Однажды он сел у постели и спросил, что с ним. Амнон ответил, что любит Фамарь, сестру брата своего Авессалома.

Ионадав научил его простому: лечь, сказаться больным и ждать, пока отец придёт навестить; тогда попросить, чтобы Фамарь пришла и приготовила еду у него на глазах, а он будет смотреть и есть из её рук. Говорил он тихо, как говорят у постели больного, а домоправитель стоял у порога и слышал всё. Против обычая в этом совете не было ни слова: больной просит у отца сестру, сестра печёт брату хлеб. Стражу при девах совет обходил одним — деву посылал сам царь.

Амнон лёг. Царь пришёл навестить больного, почти без людей, и сел у ложа. Домоправитель помнил, что царь положил ему ладонь на лоб, как кладут детям, и спросил, чего ему хочется. Амнон попросил, чтобы пришла Фамарь, его сестра, и испекла при нём две лепёшки: из её руки он поест. Ионадаву он назвал её сестрой брата, царю — своей сестрой. Царь послал на женскую половину сказать Фамари, чтобы пошла в дом брата и приготовила ему поесть.

Она пришла со служанками, и до той минуты, когда их выслали, я знаю всё от них. Амнон лежал и смотрел. Фамарь сама взяла тесто и замесила его у него на глазах; рукава до кисти мешали, и служанка подвязала их ей у локтя шнурком. Потом она скатала лепёшки и испекла их на сковороде над углями — служанки подавали муку и раздували огонь. Лепёшки она выложила перед ним горячими. Есть он не стал. Велел вывести от себя всех, и вывели всех — служанок, рабов, домоправителя. Когда за ними закрылась дверь, он позвал сестру: пусть внесёт еду во внутренний покой, он поест из её руки. Фамарь взяла лепёшки, которые испекла сама, и внесла к нему.

Домоправитель остался за дверью, как положено стоять тому, кто держит дом, и слышал её голос. Амнон удержал её за руку и позвал лечь с ним, назвав сестрой. Она говорила быстро и не кричала. Просила не унижать её: так не делают в Израиле. Просила не делать этого безумия: куда она пойдёт со своим позором? А он станет одним из безумных в Израиле. Пусть лучше поговорит с царём — царь не откажет, отдаст её ему. Амнон не стал слушать. Он был сильнее её и взял её силой.

Кладу рядом две записи из наших ларей. В табличках Энки брак с сестрой по отцу назван законом Ануннаков: сын от такой жены наследует прежде первенца, и так взял Сарру Авраам. В книгах Господина Командования этот брак для нас закрыт, и сказано почему: вы — не мы. Фамарь просила о первом. Амнону не нужно было ни первое, ни второе.

Потом он возненавидел её, и ненависть была больше любви, которой он любил её прежде; домоправитель говорил, что услышал это по голосу раньше, чем увидел лицо. Амнон велел ей встать и уйти. Она ответила, что выгнать её — зло больше первого. Он не стал слушать и тут. Позвал домоправителя и велел