Служить и защищать - Наиль Эдуардович Выборнов

— Понял. Все, Честер, мне пора, до связи.

Из динамика раздались короткие гудки. Я повесил трубку на рычаг. Наличкой, значит. Ну что ж, нужно взять ее с собой. Я давно предполагал, что всех своих информаторов Касселс попросту купил на наследство, которое ему перепало от дядьки. Хотя могло ведь быть иначе, мог спустить эти бабки на бухло и доступных дев.

Тогда я принялся одеваться. Надел пиджак, брюки, новые ботинки, которые едва-едва успел разносить до более-менее комфортного состояния. Сунул в карман значок патрульного — я имел право носить его с собой в отличие от оружия. Взял тысячу долларов на всякий случай.

Может быть, Глок взять? Хотя мне только не хватало, чтобы меня приняли с оружием, на котором черт знает сколько всего висит. Тогда меня не просто из полиции вышибут, тогда меня попросту посадят.

Листок с адресом я вырвал из блокнота и положил в карман, после чего вышел и сел в «Шеветт». Завел двигатель и поехал в сторону Санта-Моники.

В этом модном городке моя машина выглядела совсем уж не очень, поэтому я припарковал ее на стоянке. Подумал о том, что ее могут просто эвакуировать, как автохлам, особенно с учетом тега банды на борту, но решил, что сделать все равно ничего не смогу. Ну вот нельзя сейчас сунуть под лобовое стекло номер мобильного телефона. Потому что нет мобильного телефона у меня, а если бы и был, то у эвакуаторщиков их нет, чтобы позвонить. С другой стороны, если машину обнаружит мой коллега — он все равно сперва стикер оставит, так что я успею ее переставить.

А здание, которое Ник мне назвал, неожиданно оказалось ритуальным агентством. Чертовски скорбное, я бы сказал — снаружи все в черном цвете, окна черными же шторами занавешены, и название «Последний путь».

Я посмотрел немного на это снаружи, собираясь с духом, после чего шагнул внутрь. И оказался в темном и таком же скорбном помещении, в котором возле стен были выставлены гробы, с другой стороны — полки с урнами для кремации и траурные венки. На первый взгляд в помещении не было вообще никого.

Я двинулся вперед по темно-бордовому ковру, заценив заодно цены на гробы. И понял, что если дело не выгорит, и Гольдберг меня все-таки завалит, то закапывать меня никто в таком не будет. Если только это случится до того, как меня вышибут из полиции — тогда профсоюз, наверное, позаботится, и будут похороны с американским флагом, залпами в небо и игрой на волынках.

Подумал об этом, и меня передернуло. Ведь наверняка так и будет, потому что Соко на таких уже присутствовал. И только там он за всю жизнь слышал звук волынок.

Я сделал еще несколько шагов, так никого и не увидев, подошел к стойке и нажал рукой на звонок. Послышался «дзынь».

— Чего изволите? — тут же раздался слева голос, я повернул голову и резко отпрянул.

Потому что передо мной стоял вампир. Иначе и не скажешь — в черном костюме-тройке с красной бабочкой, и бледный, как смерть, да еще и с черными-черными зализанными волосами. И глаза красные. Не сама радужка — она зеленая, а именно склеры красные.

Я помотал головой. Да уж, заведение у них такое, интересное. Атмосферное, я бы сказал.

Сходство с вампиром все-таки постепенно рассеивалось, и я понял, что передо мной просто обычный человек, только будто очень давно не выходивший на улицу. Он посмотрел на меня, вздохнул и спросил:

— Ты испугался, что ли?

— Ага, если честно, — ответил я. — Думал, ты сейчас кусаться бросишься.

— Да все так думают, надоело уже, — ответил он. — Так чего тебе надо?

— Мне бы с Расти поговорить, — сказал я.

— Ну, я — Расти. А почему я вообще должен с тобой разговаривать?

— Меня зовут Майкл Соко. Я от Ника Касселса.

Лицо Расти чуть смягчилось, хотя настороженность полностью не исчезла.

— От Ника, значит, — сказал он. — Ну раз от Ника, то пошли.

Он двинулся вокруг стойки, а я за ним. Парень открыл дверь в кабинет, я вошел, и он тут же следом, закрыв за собой дверь. Внутри горела лампочка, и теперь я смог рассмотреть, что кожа у него не только бледная, но и тонкая какая-то еще, под ней вены видны были очень хорошо. И пятна еще какие-то.

— Что уставился? — спросил он.

— Да просто непривычно, — ответил я. — Это же Лос-Анджелес, тут все загорелые, а ты как будто на улицу не выходишь.

— А мне и нельзя, — ответил он. — Я же вампир. Сгореть могу…

Я не понял сперва, шутит он или нет, а потом он все-таки проговорил:

— Порфирия у меня. Болезнь такая. Поэтому так и выгляжу. Садись. Так чего тебе надо-то?

Я про такую болезнь не слышал. Потом подумал — ну и хорошо, что не слышал. Сам вроде бы здоровый, если не считать всех тех травм, которые получил с тех пор, как попал в это тело. И даже подкачался за последнее время — полицейская форма уже в обтяжку сидит.

— Мне нужна информация об одной девушке, — сказал я, присаживаясь на стул. — Она работает под прозвищем Фрау.

Расти замер на несколько секунд, разглядывая меня с интересом, а потом кивнул и сказал:

— Двести долларов.

— Двести долларов за что? — спросил я у него.

— За информацию. Я — бизнесмен, информация — мой товар. Или ты думаешь, я на гробах зарабатываю, что ли?

Я чертыхнулся, но все-таки запустил руку в карман, вытащил бумажник и достал две стодолларовые купюры. Может быть, он и не вампир, но кровопийца тот еще. Протянул ему, и он кивнул, мол, положи на стол. Я положил.

— Фрау, знаю такую, — кивнул он. — Известная в городе госпожа.

— Госпожа? — не сразу понял я.

— Ну да, — кивнул он. — Для тех, кому хочется побыть непослушным сыночком или нерадивым учеником.

А, в этом смысле. Вот ведь чертовы извращенцы.

— Специализируется она на доминировании, у нее своя клиентура, довольно закрытая. Хотел бы я спросить, зачем она тебе, но подозреваю, что это не мое дело.

— Знаешь, где ее найти? — спросил я.

— Раньше она работала при отеле «Шато Мармон». Договаривалась с постояльцами через администрацию, налаженная тема. Не знаю, работает ли она там до сих пор, я давно не следил за этой темой.

Раньше работала, теперь не знаю. Никакой конкретики, короче говоря. Но теперь однозначно придется ехать в этот отель, снимать номер, похоже, и пытаться вызвать ее. Элитную госпожу. Как бы это чем-нибудь плохим не закончилось.

— За это двести