Дом Давида - Клод Опусов Старший
Потом она снова заговорила о себе, будто ничего и не оборачивала: люди её запугали, вот она и решилась дойти до царя — вдруг царь избавит её с сыном от того, кто хочет вырвать их обоих из удела Божия. Пусть же слово господина моего царя будет как жертва. Что положено на жертвенник, назад не берут; этого она и просила. Господин мой царь, прибавила она, — как посланник Божий: слышит и доброе, и злое.
Царь долго молчал. Потом велел ей не скрывать того, о чём он спросит, и спросил: не рука ли Иоава с тобою во всём этом? Отпираться она не стала; Иосафат говорил, что она даже не подняла глаз. Жива душа твоя, господин мой царь: от того, что сказал господин мой царь, не уйти ни вправо, ни влево. Раб твой Иоав велел мне, и он же вложил в уста рабы твоей все эти слова, чтобы повернуть дело другим лицом. Господин же мой мудр, как мудр посланник Божий, — знает всё, что на земле.
Дважды за одно утро царя сравнили с посланником Божиим, и оба раза — тот, кто чего-то от него хотел: в первый раз — чтобы он не взял назад слова, во второй — чтобы не взыскал за обман. Посланника со знаком Командования, с кругом и крыльями на левом плече, наш дом не видел со дней Ависуя, у Плача; сам знак я видел только на черепке из Города Писаний да на чужом золоте, на чаше из Емафа. Посланник слышит то, что видят посты: с гребней видно всё, что на земле, и доброе, и злое. Царю в то утро приписали зрение постов. Руку Иоава он разглядел своими глазами: Иоава он знает давно.
Иоав, видно, ждал недалеко: царь позвал его сразу. Вот, я сделал по слову твоему, сказал ему царь; иди, верни отрока Авессалома. Отроком назвал, будто тот и не уходил. Иоав упал лицом на землю, поклонился и благословил царя: сегодня раб твой узнал, что нашёл милость в твоих глазах, господин мой царь, раз царь сделал по слову раба своего. Сердце царя он знал и прежде; в то утро он узнал свой вес при нём. Женщина к полудню прошла назад, вниз, быстрым шагом и уже с покрытой головой. Больше я её не видел.
Иоав сам отправился в Гессур, к Фолми, и привёл Авессалома в Иерусалим. В город они поднялись под вечер. Женщины у Енрогеля оставили кувшины у воды и шли следом до самого шатра: три года его не видели. Авессалом пошёл прямо к царским дверям. С порога мне было видно, как он стоит на ступенях, как из дверей выходит раб и что-то ему говорит, как он стоит ещё, будто ждёт, что двери откроются снова, и сходит вниз. Слова я узнал потом от рабов, что спят у дверей. Царь велел: пусть идёт в свой дом, а лица моего не видит. Авессалом ушёл к себе и лица царя не видел.
Даже от шатра было видно, за что его хвалят. Шёл он с непокрытой головой и нёс её так, будто знал, что на неё смотрят; волосы тяжело лежали у него на плечах. Во всём Израиле не было мужа, которого хвалили бы так, как его: от подошвы до макушки нет на нём порока. Без порока — так в книгах Господина Командования говорят о жертве. Волосы он стриг время от времени, когда отяжелеют, и остриженное взвешивали: двести сиклей по царскому весу. У царя гири свои, у Ковчега свои. По матери кровь у него гессурская. Кладу это рядом с весами и дальше не иду.
У Авессалома родились три сына и одна дочь. Дочь назвали Фамарью, по тётке, — по той, что жила в его доме и не выходила за порог. Выросла она очень красивой.
Приписываю позже, при Соломоне. Эта Фамарь, дочь Авессалома, стала женой Ровоама, сына Соломона, и родила ему Авию. Остаток на земле у Авессалома, выходит, остался.
Два года Авессалом прожил в Иерусалиме и лица царя не видел. Ходил он по городу много и, проходя мимо царского дома, всякий раз смотрел на двери. Потом послал за Иоавом, чтобы тот сходил за него к царю. Иоав не пришёл. Послал второй раз — не пришёл и на второй. Почему, я не знаю; люди Иоава говорили, что своё он уже сделал.
Поле Авессалома лежало рядом с полем Иоава, межа к меже. Адад в ту зиму дал дождей вдоволь, и на участке у Иоава стоял ячмень, уже жёлтый. Авессалом сказал своим отрокам: видите участок Иоава возле моего? Там ячмень; пойдите и подожгите его. Отроки подожгли. Дым я увидел со стены — с той, с которой считаю огни; этот огонь в мой счёт не входит, его зажгли люди. Сначала дым стоял столбом, потом ветер положил его набок, к городу. Ахимаас, мой сын, — он и теперь бегает быстрее всех на Сионе, — сбегал туда и назад, пока дым не разошёлся. Огонь, сказал он, прошёл участок Иоава до самой межи и на поле Авессалома не перешёл: вдоль межи отроки перед тем выжали серпами полосу. Жгли, выходит, с умом. Рабы Иоава, по его словам, уже бежали к господину в разодранных одеждах — сказать, что отроки Авессалома подожгли его участок. К вечеру ветер донёс до шатра запах горелого колоса.
На два зова Иоав не пришёл; на дым пришёл сам — в дом к Авессалому. Зачем твои отроки сожгли мой участок? Авессалом ответил, что посылал за ним: хотел послать его к царю спросить, зачем он вернулся из Гессура, — лучше бы ему было там и оставаться. Пусть я увижу лицо царя; а если есть на мне вина — пусть убьёт меня. Это я знаю от людей Иоава.
Иоав пошёл к царю и передал ему эти слова. Царь позвал Авессалома. Я видел с порога, как тот поднялся по ступеням, на которых два года назад его повернули, и как двери перед ним открылись. Что было внутри, рассказали рабы у дверей: Авессалом поклонился царю и пал лицом на землю перед царём, а царь поцеловал Авессалома.
Вышел он не скоро. Вниз он шёл тем же путём, мимо нашего шатра, навстречу тем, кто поднимался к