Зона категории «90» - Дмитрий Штиль

Теперь все стало ясно. Романчук не отрывался от слежки на скорости. Он просто выходил советским работягой, на которого ни один топтун не обратил бы внимания. Высочайший класс оперативного перевоплощения.

Я продолжил методично прощупывать плотную ткань рюкзака. Дно показалось мне слишком жестким. Проведя пальцами по внутреннему шву, я нащупал скрытую застежку-молнию, вшитую так искусно, что обнаружить ее можно было только на ощупь.

Внутри потайного кармана лежал толстый, потертый блокнот в переплете из мягкой телячьей кожи и дорогая ручка.

Я раскрыл его, придвинувшись ближе к свету. Вот оно. Святая святых нелегала. Я придвинулся ближе к свету тусклой лампочки, ожидая увидеть столбцы шифров, сетки радиочастот для связи с Центром или хотя бы агентурные заметки убористым английским почерком.

Я открыл первую страницу. Затем вторую.

Содержание блокнота перечеркнуло все предварительные оценки объекта.

Страницы были исписаны по-русски.

Это был не ломаный, заученный по словарям язык иностранца. Это был живой, глубокий, сочный русский язык человека, который не просто знал грамматику, но и мыслил этими категориями, думал по-русски. Он использовал обороты и метафоры, которые невозможно выучить на курсах в Вашингтоне.

Я сел на табурет, жадно вчитываясь в неровные строки. Это были не шифровки. Офицер военной разведки США Питер Романчук вел личный дневник.

«…Вашингтон душит меня. Я снова вспоминал последний прием в Капитолии. Смотрел на эти лица — идеальные челюсти, фарфоровые улыбки, дорогие костюмы. Они все пустые внутри. Они измеряют жизнь полезными знакомствами, банковскими счетами и рейтингами. Они построили самую передовую страну в мире, но забыли, каково это — просто дышать. Я стоял тогда с бокалом скотча и понимал, что нахожусь в аквариуме с пластмассовыми рыбами…»

Я перелистнул несколько страниц вперед, туда, где начинались записи его пребывания в СССР. Почерк здесь становился более размашистым, словно человек писал в спешке, на эмоциях.

«…Северный Урал. Санаторий в тайге. По логике, я должен ненавидеть это место. Это вражеская территория, „империя зла“, как говорят наши аналитики. Но сегодня рано утром я ушел за территорию. Десять километров по глухому уральскому лесу. Никаких пробок, никаких амбиций и фальшивых рукопожатий. Я задыхался от бега, но впервые за десять лет почувствовал себя живым. Я чувствовал каждую мышцу в своем теле…»

Я оторвал взгляд от блокнота и посмотрел на лежащего без сознания разведчика. Офицер элитного спецподразделения. Машина для добычи секретов. Что же с тобой произошло здесь, в этой тайге?

Я снова уткнулся в текст.

«…Вчера вечером, изучая подвалы санатория, наткнулся на котельную. Старый истопник, кажется, его зовут Михалыч. Руки в мазуте, лицо в угольной саже. Он не знал, кто я, принял за командировочного инженера из Москвы. Молча достал из телогрейки бутылку водки, налил в алюминиевую кружку, отрезал кусок сала на старой газете. Никаких церемоний, никаких фальшивых „как ваши дела“. Он смотрел прямо в глаза. В его усталом взгляде больше достоинства и правды, чем во всем Конгрессе США. Мы выпили этот обжигающий спирт, и я поймал себя на парадоксальной мысли: мне не хочется отсюда уезжать. Я пришел украсть их секреты, а этот старик делится со мной последним куском. Я бежал из стеклянного, комфортного рабства мегаполиса и нашел свободу здесь, в этой глухой, нищей, промерзшей насквозь тайге у гудящей угольной топки…»

Последняя запись была сделана всего пару дней назад.

«…Спорт в утреннем лесу. Бег по пересеченной местности. Хвоя бьет по лицу, земля пружинит под ногами. Никаких беговых дорожек в кондиционированных залах. Только я, лес и звенящая тишина. Странное чувство. Я как будто вернулся домой, хотя родился за тысячи миль отсюда. Я должен выполнить приказ. Должен забрать образцы из самой агрессивной аномалии. И „Кедр-14“ подходит для этого лучше всего. Но с каждым днем эта миссия кажется мне всё более чужой. Я не хочу воевать с этими людьми…»

Я медленно, очень медленно закрыл кожаный блокнот.

Тишина в бытовке казалась оглушительной. Гудение лампочки над головой раздражало.

В моей голове, словно карточный домик, рушилась вся привычная концепция допроса. Я планировал ломать матерого, идейного врага. Давить его психологически, использовать его изоляцию, радиационное облучение, страх перед советской тюрьмой. Я готовился к жесткому интеллектуальному противостоянию с кадровым офицером.

Но на топчане лежал человек, который внутренне уже порвал с Соединенными Штатами. Человек, которого тошнило от западного уклада жизни и который искренне, всей душой влюбился в суровую, настоящую реальность русской тайги. Он приехал сюда за секретами, а нашел самого себя.

Череп мгновенно перестроил тактику. Это не будет допрос. Допрос подразумевает противостояние. А здесь нужно выстраивать мост.

Я спрятал блокнот обратно в рюкзак. Если я всё сделаю правильно, если я нажму на правильные клавиши его надорванной души…

Американец на топчане глухо застонал и медленно повернул голову. Его веки дрогнули. Действие болевого шока и первых симптомов лучевого удара начало отступать, возвращая его в реальность.

Я придвинул табурет поближе к его кровати, положил руки на колени и приготовился к самому важному разговору в своей жизни, второй жизни.

Романчук приходил в себя тяжело. Сначала дрогнули пальцы, затем он со свистом, сквозь стиснутые зубы, втянул в себя воздух. Веки дрогнули и открылись.

Я сидел напротив него, по другую сторону засаленного стола. Мои руки спокойно лежали на клеенке. В правой я держал серый ребристый шприц-тюбик с желтым колпачком. Экспериментальный радиохелатор в комплексе с мощным противорвотным. В левой — два свинцовых контейнера с пробами грунта, которые он успел собрать у гермодвери.

Американец обвел взглядом тусклое помещение, остановил мутный взгляд на моих руках и попытался сесть. Каждое движение давалось ему с трудом. Первые симптомы радиационного удара уже начали разрушать его организм: тошнота, слабость, ломота в костях.

Я не собирался читать ему лекций о лучевой болезни. И не собирался обрисовывать его незавидное будущее — провал, скандал, высылку и конец блестящей карьеры в военной разведке. Мы оба были профессионалами. Он всё прекрасно понимал сам. Его жизнь и его миссия сейчас целиком и полностью находились в моих руках. Мое преимущество было тотальным, абсолютным.

Но давить его этим я не стал.

— Красиво сыграно, — ровно, без тени иронии произнес я, нарушив тишину. — Попытка переиграть меня, сдвинув график на сутки и придя к Дмитрию ночью — это был сильный ход. Вы почти вырвали инициативу, мистер Романчук.

Питер криво усмехнулся. Он привалился спиной к бревенчатой стене и стер с подбородка каплю пота.