Зона категории «90» - Дмитрий Штиль
— И всё равно пошли за ним?
— А у меня был выбор? — он пожал плечами, поморщившись от боли. — Вы перекрыли мне весь кислород. Других источников информации и путей к «Кедру-14» у меня не было. А тут возможность сама подвернулась. Я решил рискнуть. Надеялся, что смогу сломать вашу игру изнутри, на наглости. Не вышло. Твой мужик оказался крепче, чем я думал.
Мы смотрели друг на друга в полумраке. Шахматная партия перешла в эндшпиль. По правилам жанра, сейчас я должен был начать выкручивать ему руки, требовать информацию в обмен на медицинскую помощь.
Вместо этого я медленно разжал пальцы и положил на стол шприц-тюбик. Рядом с ним с глухим стуком легли свинцовые ампулы с зараженной землей.
Я пододвинул всё это по клеенке к нему.
— Бери, — спокойно сказал я. — Снимай колпачок, коли препарат в бедро. Забирай свои образцы и проваливай. Можешь идти и сдать всё это своим американцам.
Романчук замер. Его рука, рефлекторно дернувшаяся к спасительному шприцу, зависла в воздухе. В серых глазах матерого разведчика впервые за всё время мелькнуло абсолютно искреннее, глубокое непонимание. Он ждал шантажа, угрозы физического устранения, вербовки через страх. В РУМО не учат, как реагировать на такое.
— Что за игры, Виктор? Внешний периметр оцеплен спецназом, да? — хрипло констатировал он, глядя мне в глаза.
— Это тест на вшивость? — Я и есть американец. С чего такая благотворительность?
Я смотрел в его лицо, изможденное, покрытое грязью и испариной, и думал: «Кто же ты в итоге? Идеально отлаженная, бездушная машина, офицер военной разведки Питер Романчук? Или наш, запутавшийся, ищущий настоящей правды мужик Петро? Петя?»
— Нет, Петро, — тихо, но веско ответил я, намеренно назвав его советским именем. — Ты не американец. И в глубине души ты сам это прекрасно знаешь.
Он напрягся, словно от удара хлыстом, но промолчал.
— Чего хотят США? Им нужен результат. Они отправили тебя сюда как расходный материал, как живой дозиметр. Им плевать, что с тобой будет. Облучишься, сгниешь в тюрьме — они просто спишут тебя в потери и пришлют следующего. Тебя самого тошнит от их пластикового аквариума. Я даю тебе вариант: сдохнуть за тех, кто тебя уже списал, или выжить и играть по своим правилам.
Я видел, как дрогнули желваки на его скулах. Мои слова, построенные на выводах из его же тайного дневника, били точно в открытую рану.
— Думаешь, твои кураторы успеют тебя вылечить от лучевой болезни? Я — твой единственный шанс на спасение. Ты можешь взять ампулы, отдать своему начальнику и доблестно сдохнуть. Через месяц они забудут про тебя, ведь выходец из Советского Союза Романчук выполнил свою задачу и больше им не нужен.
В бытовке повисла тишина. Слышно было только, как Романчук тяжело, со свистом дышит.
Мой блеф был колоссальным риском. Если он сейчас возьмет образцы и уйдет, я — государственный преступник. Но я знал, что он этого не сделает. Я читал его дневник. Я видел его душу.
Плечи Романчука опустились. Взгляд потух, потеряв хищный, профессиональный блеск. Передо мной сидел смертельно уставший человек, которого разрывали на части внутренние противоречия.
Он посмотрел на свои дрожащие руки, застегнутые в наручники.
— Знаешь, Виктор… — голос Петро дрогнул. — Мне противно. Мне физически тошно от того, что я делаю.
Он поднял на меня глаза. В них больше не было вызова.
— Меня готовили воевать с «империей зла». А я приехал сюда и увидел людей, которые делятся последним куском хлеба. Я увидел мужиков, в которых чести больше, чем во всем нашем правительстве. Меня используют как отмычку против народа, с которым я хочу сидеть за одним столом. Я задыхаюсь от их фальши. Я больше не хочу быть их оружием.
Романчук медленно, преодолевая слабость, поднял руку и накрыл ладонью свинцовые пеналы с зараженным грунтом.
А затем с усилием толкнул их по столу обратно ко мне.
— Эти пробы фонят так, что в Штатах сразу поймут, откуда они взяты. Они вскроют ваш проект, — тихо сказал Петро.
Он сглотнул и посмотрел мне прямо в глаза.
— Принеси мне завтра те образцы, которые нужны вам. С правильным фоном. С правильным изотопным составом. Те, которые пустят наших аналитиков по ложному следу. Я передам их в Центр как подлинные.
Внутри меня выдохнула сжатая до предела пружина. Вербовка состоялась. Идейная, крепкая, самая надежная из всех возможных. Он сам предложил свои услуги. Теперь у нас был крот на самом верху американской военной разведки.
Я молча кивнул. Достал из кармана ключ и щелкнул замками наручников — стальные браслеты с лязгом упали на топчан. Взял со стола шприц-тюбик и протянул ему.
— Это экспериментальный антидот. Он свяжет изотопы в крови и заблокирует лучевую тошноту. Одной ампулы хватит, чтобы ты смог уйти отсюда на своих ногах. Но для полного вывода радионуклидов нужен курс. Хочешь жить дальше — ты знаешь, что нужно делать.
Он сорвал колпачок, пробил мембрану и всадил иглу прямо через мокрую ткань штанов в бедро, выдавив спасительный протектор. Затем поднялся на ноги. Его пошатывало, но препарат уже начал действовать, купируя приступы тошноты и проясняя сознание.
Я встал навстречу. Протянул руку. Романчук посмотрел на нее секунду, а затем крепко, по-мужски ответил на рукопожатие.
Я подошел к окну бытовки и распахнул его настежь. Внутрь мгновенно ворвался запах мокрой хвои и ледяного дождя.
Петро коротко кивнул мне, накинул на плечи свой рюкзак, в котором уже не было никаких секретов, и бесшумно, как тень, выскользнул в темноту ночного Урала.
Я закрыл раму и задвинул шпингалет. Остался один в пустой, прокуренной комнате. Обогреватель всё так же сухо трещал в углу. Я подошел к столу, забрал свинцовые ампулы и опустился на табурет. Накатил дикий, выматывающий отходняк.
Только что, здесь, в этой грязной бытовке, я в очередной раз грубейшим образом нарушил все мыслимые и немыслимые инструкции и приказы Комитета государственной безопасности. Я отпустил кадрового вражеского шпиона с территории сверхсекретного объекта. Я вновь взял на себя единоличное решение за судьбу своей Родины.
А что, если я ошибся? Что, если весь его внутренний надлом, все эти записи в дневнике и исповедь здесь, за столом — лишь гениальная актерская игра загнанного в угол