Дом Давида - Клод Опусов Старший
Потом Авессалом спросил у Ахитофела, что им делать. Ахитофел велел ему войти к наложницам отца, которых тот оставил стеречь дом: весь Израиль услышит, что сын стал отцу ненавистен, и у всех, кто с ним, окрепнут руки. Совет этот к вечеру знал весь город — для того его и давали. На кровле царского дома поставили шатёр, и Авессалом вошёл к наложницам отца на глазах всего Израиля. Кровля та самая, по которой царь ходил вечерами в ту весну; Нафан потом сказал ему: пред этим солнцем. Я опустил полог нашего шатра среди дня и до вечера его не поднимал.
При дворе говорили, что спросить Ахитофела — всё равно что вопросить слово Божие; так его слушал царь, так теперь слушал Авессалом. Ночами я стоял в облачении у покровов, над которыми херувимы, ладонью на сгибе наперсника, где Явление и Истина. Сгиб был по-прежнему тёмен. Эта вещь Командования отвечает, когда спросят, а в те дни не спросил никто: ни царь, который ушёл без Ковчега и сам отослал его назад, ни Авессалом, который пришёл в город, где Ковчег стоит, и проехал мимо. Вопросы носили в царский дом, и там на них отвечали сразу и на все. Спросить за Израиль, кто из двоих царь, мог и я сам — Озий, сын Воккия, спрашивал сам. Я не спросил: на такой вопрос сгиб отвечает именем, а я боялся имени. Человек из Голы стоял тогда там, где у нас стоит сгиб.
Ночью я поднялся на стену: огней постов — два, и один мигает, над холмом, над городом Авессалома.
Второй совет Ахитофел дал о самом царе. Пусть Авессалом даст ему выбрать двенадцать тысяч мужей — и он этой же ночью погонится за Давидом. Царь устал, руки у него опустились; Ахитофел наведёт на него страх, народ, что с ним, разбежится, и он убьёт одного царя, а народ вернёт Авессалому весь, как невеста возвращается к мужу: Авессалом ищет души одного человека, прочим будет мир. Слово показалось верным и Авессалому, и всем старейшинам Израиля.
Тогда позвали Хусия. Он сказал, что на этот раз Ахитофел советует нехорошо, и говорил долго; мне он потом повторил всё с удовольствием человека, который знает, что говорил хорошо. Отец твой и его люди сильны, сказал он Авессалому, а сейчас ещё и горьки душой, как медведица, у которой в поле отняли медвежат, как дикий вепрь на равнине. Отец — муж войны, с народом не ночует и уже засел в одном из холмов; падут первые — пойдёт слух, что у Авессалома побили народ, и растает любое сердце, будь оно хоть львиное. Не двенадцать тысяч надо, а весь Израиль, от Дана до Вирсавии, сколько песка у моря, и вести его тебе самому. Тогда мы ляжем на царя, как роса ложится на землю, и не оставим ни одного; а укроется он в городе — весь Израиль принесёт к тому городу верёвки, и мы стащим его в поток, до последнего камня. Пока он говорил, Авессалом слушал, подавшись вперёд, а Ахитофел смотрел в пол.
Ахитофел говорил числами: двенадцать тысяч, одна ночь, одна душа. Хусий — медведицей, вепрем, львом, песком, росой и верёвками. Авессалом и все мужи Израиля сказали, что совет Хусия лучше. Выбрали зверей. Советов о царе было два, и оба дали люди.
Иосафат-напоминающий записал потом у себя: Господь повелел рассеять добрый совет Ахитофела, чтобы навести на Авессалома зло. Добрый — так и записано. Об этом царь просил на подъёме. Через кого повелел — через Хусия, через стоящих на постах или через само ухо Авессалома, — я не знаю.
Хусий пришёл к шатру, едва разошёлся совет. Хитон на нём был уже новый. Авиафар в те дни сидел у нас: ефоду в городе Авессалома делать было нечего. Внутрь Хусий не вошёл — стал у входа, там, где кончается циновка, и позвал нас обоих. Говорил он быстро, вполголоса и всё время поглядывал на дорогу. Так-то советовал Ахитофел, сказал он, а так-то я; теперь пошлите скорее к Давиду: пусть не ночует в равнинах пустыни, а переходит тотчас, не то поглотят и царя, и весь народ, что с ним. Авиафар слушал, прижимая к груди ефод в полотне; я стоял в наперснике. За все эти дни к нашему порогу впервые принесли слово — и принесли его не спросить, а передать.
Посылать было кого. Сын мой Ахимаас и Ионафан, сын Авиафара, сидели внизу, у Енрогеля, с того дня, как вернулся Ковчег: в город им входить было нельзя, их знал в лицо весь Сион. Ахимаасу было двадцать; бегал он быстрее всех в городе и знал это. Вести им носила наша служанка, девушка, что каждое утро приносит к шатру воду. Шла она с кувшином, как ходят за водой, а у Енрогеля с кувшинами стоят все женщины города, и на одну больше никто не смотрит. Шатёр наш стоит над обрывом к источнику, и в тот вечер я видел с края, как она спустилась, постояла у воды, подняла кувшин на плечо и пошла назад, не оглядываясь.
Женщин с кувшинами никто не считает. Двоих молодых мужчин, которые с утра до вечера сидели у воды и не черпали, заметил мальчишка и побежал с этим к Авессалому. Кто он был, я не узнавал: мальчишке всё равно, кому нести весть, лишь бы донести первым. Дальше — со слов сына. Сын и Ионафан видели, куда он побежал, и ушли быстро, за гору, к Вауриму — туда, где Семей бросал в царя камни. Там их впустил во двор один человек; во дворе был колодец, и они спустились в него. Жена хозяина раскинула над устьем покрывало и насыпала на него толчёного зерна, будто сушит, — и ничего не стало видно.
Люди Авессалома выбежали из города в сумерки — мимо нашего шатра, вниз, к воде, а у воды повернули к горе. Я сосчитал их, как считаю всё, что проходит мимо шатра, и вернулся к Ковчегу. Стал у покровов в облачении и положил ладонь на сгиб. За одного человека сгиб не открывают. У меня в ту ночь был один человек, и