Дом Давида - Клод Опусов Старший

В Вауриме люди Авессалома вошли во двор и спросили хозяйку, где Ахимаас и Ионафан. Прошли, ответила она, за воду. За какую воду — не сказала, а они не спросили; другой воды, кроме колодца под её зерном, во дворе не было. Искали, не нашли и ушли назад, в Иерусалим. Сын из всего этого помнит две вещи. Темноту — такую, что Ионафана, стоявшего с ним плечом к плечу, он не видел, а только слышал, как тот дышит. Ещё — шаги над головой: кто-то прошёл по самому краю устья, и сквозь покрывало ему на лицо посыпалось зерно. Считать его учил я. Там, внизу, он считал эти шаги и сбился.

Люди Авессалома вернулись ночью той же дорогой, мимо шатра. Я стоял у дверей и считал. Сколько ушло, столько и вернулось; лишних не было.

Когда наверху затихло, хозяйка сняла зерно и покрывало, и оба выбрались и побежали к царю — ночью, вниз, через пустыню, к равнинам у Иордана. Бежали вдвоём; первым к царю, говорит сын, добежал он. Ионафан говорит иначе. Кладу оба. Царя подняли и сказали, чтобы вставал и переходил воду не медля: вот что советовал против него Ахитофел. Хозяйка в Вауриме сказала правду наперёд: за воду в ту ночь прошли — только не они, а царь. До утреннего света царь и весь народ, что был с ним, перешли Иордан. Переходили бродом, в темноте, держась друг за друга; детей несли на плечах. Царь, говорили его люди, стоял на том берегу у воды и шевелил губами, как пастух у загона, пока не вышел последний. Не отстал ни один. Люди царя повторяли мне это все, одними словами; из всех счётов тех дней этот один сошёлся у всех.

Ахитофел увидел, что по его совету не сделали, оседлал осла, уехал к себе, в Голу, распорядился домом и удавился; его положили в гробнице отца. Чем всё кончится, Ахитофел увидел раньше Авессалома.

Царь пришёл в Манаим — в те самые Станы Иакова, о которых я писал, когда писал о сыне Саула. Войско Авессалома строилось у Енрогеля, под нашим обрывом, и уходило колено за коленом; сам он опять не повернул головы к шатру. Считать я бросил: Хусий обещал ему песок у моря, а песка не считают. Авессалом перешёл Иордан со всем Израилем и стал станом в земле Галаад. Над войском вместо Иоава он поставил Амессая, сына Иофора Израильтянина — не того Иофора, что был тестем Моисею, — и Авигеи, дочери Нааса, сестры Саруии. Иоаву Амессай приходился двоюродным братом: против сына Саруии Авессалом поставил сына её сестры.

В Манаиме к царю пришли трое — Уесви, сын Нааса, из Раввы сынов Аммона, Махир, сын Амиила, из Лодавара, и Верзеллий Галаадитянин из Рогеллима — и принесли десять постелей и ковры, десять котлов и глиняную посуду, пшеницу, ячмень, муку, толокно, бобы, чечевицу, мёд, масло, овец и коровий сыр, потому что народ, сказали они, в пустыне голоден, устал и хочет пить. Верзеллий, глубокий старик, шёл сам за своими возами. Постели, говорил сын, расстелили прямо под стеной, и в ту ночь люди царя впервые с тех пор, как ушли из города, спали не на земле. Уесви — брат того Аннона, что обрил царским послам бороды. Махир — тот, в чьём доме вырос сын Ионафана, который, по слову Сивы, ждал в Иерусалиме царства.

Ахимаас остался при царе; бегать ему там пришлось ещё, и об этом — в своём месте. В Иерусалиме у Ковчега остались мы с Авиафаром, наперсник и ефод, и за все эти дни спросить к нам не пришёл никто.

Этот день я знаю от сына. Он рассказывал его мне столько раз, что я знаю, где он останавливается перевести дух. В Манаиме и в лесу Ефрема меня не было: я стоял в Иерусалиме при Ковчеге, в городе Авессалома, и узнал обо всём позже всех, кому было до этого дело. Сын был при царе, потом при Иоаве. Чего он не видел, то я знаю от людей Иоава и от сторожа, стоявшего в тот день на воротах Манаима; где их слова расходятся с сыновними, я это говорю.

Манаим — это Станы у Иавока, где Иакову когда-то вышли навстречу посланники из стана Бога. На холме над дорогой, говорит сын, и теперь лежит площадка, выложенная камнем, гладкая, как ток, и трава на ней не растёт; зачем она, в Манаиме не знают. Над гребнями теперь темно: огней постов оттуда не видно ни одного. Сын в первую же ночь поднялся на стену и смотрел до света, как смотрю я, и не увидел ничего.

Перед битвой царь сам пересчитал народ, бывший с ним, и поставил над ним тысяченачальников и сотников. Считал он у ворот, не торопясь, и сын говорит, что таким спокойным не видел его с тех пор, как ушли из города. Войско царь разделил на три части. Треть отдал Иоаву, треть — Авессе, сыну Саруии, брату Иоава, а треть — Еффею Гефянину, тому, кого у Кедрона гнал назад, потому что тот пришёл вчера. Потом сказал, что пойдёт и сам.

Тут заговорил народ — не начальники, а весь народ разом. Не ходи, говорили ему. Побежим мы — никому до нас не будет дела; ляжет нас половина — и тогда не будет. Ты один — как десять тысяч нас. Лучше будь нам из города помощью. Царь ответил: что хорошо в ваших глазах, то и сделаю. Десятками тысяч его считали когда-то плясуньи, когда он вернулся из долины с головой человека из Гефа. Народ в Манаиме посчитал скромнее и, по-моему, вернее.

Царь стал сбоку от ворот, в дорожном плаще, без венца, и народ выходил мимо него сотнями и тысячами: сотники выкрикивали свои сотни, и каждая проходила у самой его руки. Всем начальникам он говорил об Авессаломе одно и то же, а Иоаву, Авессе и Еффею сказал при всех, громко, не тем голосом, каким ставил сотников: сберегите мне отрока Авессалома. Сын стоял у самого столба ворот и слышал это сам. Слышал весь народ. В лесу об этом вспомнят.

Бились в лесу Ефрема. Израиль был разбит рабами Давида. Хусий обещал Авессалому весь Израиль, как песок у моря, а песка не считают; в лесу его посчитали — в тот день пало двадцать тысяч. Строя в лесу