Команданте - Виктор Коллингвуд

Тут я аж рассмеялся. Коротко и нехорошо. И вот в эту контору я вложил свои деньги?

— Прекрасно, просто прекрасно! То есть люди голодают, товар гниет, денег нет, корабли тонут. Зато начальство наверняка пишет красивые бумаги.

— Бумаги у нас исправные, — сухо сказал Кусков. — И выплаты на пай Александр Андреевич отменные держит, за что его в Петербурге и любят. С провиантом вот хуже… Ржаной муки — три пуда. Хлеба годами не видим. Только жиром с юколой и питаемся, прям как алеуты тут стали!

— Надо всё взять под учет. Кстати, о моих гвоздях: раз вы тут за Баранова по хозяйственной части, значит, и о цене надо с вами разговаривать. Почем возьмете?

Иван Александрович побагровел.

— У нас тут хороший гвоздь по двадцати рублей пуд идет, или по три шкуры.

Цена меня порадовала. Это в пять раз дороже, чем я платил в Англии. А если брать шкурками калана по местной невысокой цене и затем продать его в Кяхте или Кантоне — можно было озолотиться. — Ну, значит, сговоримся.

Увидав на палубе Ефимку, я подозвал его к себе.

— Найдешь Архипыча. Скажешь: мои ящики с гвоздями, инструментом и железом — под охрану. Без моего слова никому ни гвоздя. Даже если придет сам апостол Петр с плотницкой артелью.

— А ежели сам Баранов? — спросил Ефимка. — Баранову можно. Но пусть распишется в получении.

Ефимка моргнул, понял, что я почти не шучу, и убежал. К рассвету «Нева» снялась с якоря и перешла на новое место, в бухту, где мы с Кусковым должны были строить Ново-Архангельск.

Гавань оказалась отменной, но чужой берег добрым не бывает. Шлюпки ушли вперед, промеряя глубину. Матросы тянули лини, на баке кричали, вахтенные смотрели в воду так, будто там их сам черт караулил с трезубцем в лапах.

Новое место мне сразу понравилось. Высокий каменистый утес, удобная гавань, лес под боком. С моря можно прикрыть пушками. Сверху видно и воду, и часть берега. Не рай, конечно, но после индейской крепости-ловушки — почти Москва-Сити.

Мы с Кусковым быстро наметили контуры будущего поселения:

— Тут будет крепость. Там — склад. Ниже можно ставить амбары. Вода рядом. Лес рядом. Батареи где ставим?

В артиллерийском деле я понимал, как конь в ананасах. Но было понятно, что место должно быть открытое, так, чтобы простреливалась гавань и предполье у стен. Походив туда-сюда, мы с Повалишиным нашли три места для постановки пушек. Особенно мне понравилось местечко на мысе: тут можно было скрытно поставить батарею, да так, что подходящие суда и не заметят.

— Первым делом ставим пушки сюда! Повалишин, стоя на утесе, щурился, мерил сектор огня.

— Две пушки сюда. Одна ниже, к воде. Фальконеты можно к лесу, больше для страха.

— Пригодятся и фальконеты, — согласился я. — Только поставьте их так, чтобы кусты простреливались. Их, кстати, вырубить надо.

Повалишин посмотрел на лес.

— Верно. Тут мертвая зона.

— Вот ее и убей нахрен!

Вскоре началась высадка. Матросы с «Невы» тащили ящики, канаты, инструмент. Промышленные брались за топоры. Кадьякцы вытаскивали трофейные баты. Алеуты сновали вдоль воды, легкие, молчаливые, будто морская трава на ногах.

Разумеется, вскоре всё это стало превращаться в бардак. Пришлось руководить процессом:

— Народ, первым делом катите пушки. Вот сюда. Нет, не сюда, а сюда! Топоры распределить по партиям лесорубов. В лес без стрелков не ходить. Порох отдельно и под парусину. Бочонки с гвоздями, полосы железа — под охрану. Выдавать только под запись! Кто утащит хоть гвоздь без спроса, будет таскать пушку до второго пришествия.

Архипыч, поставленный к бочонкам, расправил плечи:

— Слыхали? Ко мне просто так не подходи, православные. Тут вам не лавка!

Ефимка сел рядом с дощечкой и угольком. — Кому сколько давать, барин? — Сколько Кусков скажет. И чтоб расписались.

— А ежели писать не умеют?

— Крест пусть ставят. Не умеют креститься — бей по рукам.

Кусков только хмыкнул. Пушки тянули с матом. Колеса вязли в сырой земле. Под стволы клали жерди, канаты резали ладони. Один матрос сорвался, едва не попал ногой под лафет. Его выдернули за ворот и тут же поставили обратно.

В лесу застучали топоры. Лиственницы падали тяжело, с треском, будто берег ломал кости. Пахло смолой, мокрой корой и потом. Промышленники споро обтесывали бревна, матросы катили стволы на жердях, кадьякцы тянули канаты, кто-то низко, без слов напевал.

В старой индейской крепости тоже пошла работа. Бараборы сожгли. Стены раскатали, лучшие венцы стаскивали к воде, вязали в плоты, шлюпками и батами тянули к Ново-Архангельску.

К полудню на утесе и на мысу уже стояли первые пушки. Пусть криво, на временных станках, зато стволами к гавани и лесу. Ниже обозначили ворота. Кусков колышками отметил будущий частокол, казарму, склад и дом правителя Баранова с конторой. Домик намечался небольшой — комната, контора, кухня.

Рядом я выбрал место и для своего дома. — Баранову дворец не нужен. Ему стол, крыша и где амбарные книги хранить. А вот мне надо бы попросторнее. Жена, двоюродная жена, слуги — сам понимаешь!

— Это верно.

Несколько дней мы пахали как заведенные. Для пороха выбрали сухое место выше воды. Пилы, топоры и канаты сложили возле временного навеса, мои гвозди поставили под отдельный караул. Вскоре берег было не узнать: у пушек стояли мокрые расчеты. На лесной кромке торчали парные посты. У кромки воды появились штабеля бревен. Над кострами шел дым.

Начали частокол, устроили лазарет для раненных в неудачном штурме и заболевших от ледяной воды. В очередной раз я порадовался собственному (Фединому) слоновьему здоровью. Под ливнем побывал, в речке с ледяной водой искупался, и ничего!

Обходя караулы, я проверял всё подряд: порох, гвозди, лодки, инструмент, людей у леса.

— Одному за кусты не ходить, — сказал я очередному посту. — Даже по большой нужде. Особенно по большой нужде. Колошам всё равно, с какой головы брать скальп — с верхней или…

Матросы мрачно заржали.

На следующее утро мы собирались начать закладку амбаров. Но утро преподнесло сюрприз. Не успели мы позавтракать, как на берегу ударили в привезенную с «Невы» рынду. Потом донесся крик:

— Парус! С моря!

Работа на берегу замерла. Я поднял трубу. Из-за серой полосы воды шел бриг.