Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

— Становись правее, — сказал Ковалёв. — Там второй окоп. Сектор — на брод, брод в шестистах ниже. Мост — мой.

— Понял, — сказал Мамедов и побежал к своим.

Немцы вышли к мосту в семнадцать двадцать.

Пошли, как всегда, разведкой: мотоциклы, за ними три бронетранспортёра и танк. Шли по дороге открыто, потому что впереди была толпа отходящих, а не оборона, и это было верно — впереди действительно была толпа.

Толпа хлынула через мост.

И вот тут Ковалёв сделал то, за что потом, до конца жизни, не смог себя ни оправдать, ни осудить.

Он не открыл огонь.

Он не открыл его тридцать пять минут — пока по мосту шли люди. Повозки с ранеными, бабы с узлами, бойцы без оружия, коровы. Если бы он ударил, немцы ответили бы по мосту из всего, что у них есть, и мост, забитый людьми, перестал бы существовать за минуту.

Он лежал в двухстах восьмидесяти метрах, смотрел, как немецкая колонна подходит всё ближе к хвосту этой очереди, считал секунды и держал батарею.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Бабушкин. — Ведь уйдут.

— Пусть подходят.

— Так танк же…

— Пусть подходят, Бабушкин.

Когда последняя повозка сошла с настила, головной немецкий мотоцикл был в трёхстах метрах от моста.

— Огонь.

Две батареи — пять стволов — ударили с восточного берега по колонне, стоявшей на открытой дороге в упор. Первый бронетранспортёр загорелся поперёк, второй съехал в кювет, танк успел дать задний ход и получил в борт от Мамедова, у которого сектор был длиннее.

Дальше сорок минут шёл бой, который Ковалёв провёл почти без нервов, потому что всё уже было сделано за месяц до этого. Карточка лежала перед ним. Дистанции были известны. Запасные окопы были отрыты. Смена позиции занимала три минуты, потому что не надо было выбирать куда.

К темноте немцы отошли за поворот и стали ждать своих главных сил.

Мост в двадцать один ноль-ноль взорвали сапёры — те самые, что шли за батареей по большаку и которых Ковалёв, встретив у переправы, попросту забрал себе, объяснив их сержанту, что мост надо валить и что бумагу он напишет потом.

Бумагу он потом действительно написал.

Ночью, в темноте, у взорванного моста батарея снималась с позиции, и вот тогда Ковалёв в последний раз увидел политрука Дороша.

Дорош пришёл с той стороны — с западной, с дороги, — приведя с собой человек шестьдесят. Собранных. Он собирал их весь день на большаке: одиночек, отбившихся, безоружных, потерявших свои части. Он шёл против потока с двумя бойцами и говорил каждому одно и то же: куда идёшь, стой, становись сюда, ты теперь в моей группе.

Шестьдесят человек. Из них с оружием — половина.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал он Ковалёву, поправляя очки с треснувшим стеклом, — я тут пехоты набрал. Куда её девать?

— Ко мне. Будешь прикрытием.

— Не могу. — Дорош помотал головой. — Там ещё идут. Их там тысячи, понимаете? Идут и не знают куда. Я обратно пойду.

— Дорош, там уже немцы.

— Так я ж не воевать, — сказал политрук. — Я собирать.

Он оставил Ковалёву шестьдесят человек, взял двоих бойцов, сунул за пазуху свою неизменную полевую сумку с письмами и ушёл на запад, в темноту, по дороге, по которой навстречу ему шли последние.

Через полтора часа с той стороны началась стрельба.

Утром седьмого сумку принёс боец — один из тех двоих, что уходили с Дорошем. Сумка была в крови, ремень перебит. Внутри лежали сорок с чем-то писем в незапечатанных треугольниках, чернильный карандаш и школьная географическая карта, та самая, по которой он показывал Лапину, где Урал.

— Он на грузовик наткнулся, — сказал боец. — Немцы с автоматчиками, у поворота. Он им кричать начал, чтоб ложились, наши-то. Ну и…

Ковалёв взял сумку.

Он открыл её, посмотрел на письма — сорок с лишним конвертов, написанных круглым учительским почерком, адресованных в Черкассы, в Куйбышев, в Пензу, в деревни, названий которых он никогда не слышал, — и застегнул обратно.

— Сычёв. Сумку в повозку, к панораме. Головой отвечаешь.

— Есть, — сказал Сычёв.

Кольцо замкнулось седьмого октября, у Вязьмы, и Ковалёв узнал об этом от бойца из штаба дивизии, которого встретил на просёлке.

Боец сказал, что на восток не пройти. Что немцы в Вязьме со вчерашнего дня. Что все дороги перерезаны и что штаб дивизии вчера был здесь, а сегодня его нет.

Ковалёв выслушал, поблагодарил и достал карту.

Батарея стояла на просёлке в ольшанике: три орудия, две повозки, шесть лошадей, двадцать один свой и шестьдесят приведённых Дорошем пехотинцев, которые теперь были его. Снарядов — сорок один. Продовольствия — на двое суток, если не жировать. Раненых — четверо, из них двое тяжёлых.

Дождь начался вечером и шёл потом почти без перерыва одиннадцать суток.

Дорогу Ковалёв запомнил кусками, и куски эти были такие, что потом всплывали ночами годами.

Полуторка с раскрытыми дверями, а в кузове — эвакуированный из какого-то города архив, папки, тысячи папок, и ветер листает их и разносит по кювету бумаги с чьими-то фамилиями.

Гаубица на тракторе, гусеничном «Коминтерне», без горючего, и расчёт, который сидит рядом на станинах, потому что бросить не может, а везти нечем. Ковалёв подошёл, посмотрел на них — молодые, старший сержант с воспалёнными глазами, — и ничего не смог сказать, потому что его шесть лошадей уже везли три сорокапятки и повозку с ранеными и седьмого чуда не оставалось.

Раненый в санитарной фуре, лежавший поверх других, который смотрел в небо и очень спокойно, вежливо, ко всем сразу обращался: «Товарищи, у кого попить, товарищи, у кого попить».

Мальчишка лет девяти на обочине, у мёртвой лошади, деловито срезающий с неё мясо большим ножом. Он делал это умело.

И среди всего этого — старшина Сычёв, который шёл рядом с повозкой и на каждом привале обходил свою батарею, пересчитывая: людей, лошадей, ящики, банники, панорамы, лопаты. Он считал вслух, вполголоса, как молитву. Ковалёв сначала думал, что это привычка. Потом понял, что это и есть молитва: единственный доступный старшине способ утверждать, что мир ещё поддаётся счёту.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил Сычёв на четвёртом привале.